requiem for a dead butterfly

Смерть не случается с тобой. Она случается со всеми вокруг тебя.

      3 апреля 2021, 14:49.       Она умерла этой весной.       Вот так просто и без сожаления: умерла. Покончила с собой, закончила свои мучения, но не чужие. Олег в тот день проснулся раньше от обычного. Несколько ночей видения мерзкие донимали, и стоило проснуться, он понял, к чему все снилось: с Алёной что-то было не так. Взгляд концентрировал долго, пока не понял одной детали: её грудная клетка не сокращалась. Матвеева, черт возьми, уже не дышала. И толку от скорой с мигалками, если они забирали мертвое тело? В тот день Олег не думал, он ничего не делал. Пил только.       И сейчас, стоя на кладбище, глядя на то, как гроб засыпали землей, Олег вычленил кое-что важное, нужное: Алёна к смерти своей готовилась. Она не просто так в то утро была в своём любимом черном платье, она не просто подвела глаза черным, как любила это делать на Битве Экстрасенсов, она не просто ездила на маникюр. Матвеева хотела уйти красиво. И она это сделала.       Чужая рука сжимает плечо крепко, того и гляди — Олег по швам треснет. Знает, что Дима. Знает, что сочувствует. Знает, черт возьми, что не ему. Дима сочувствует себе, и на Олега злится, что не уследил. Не распознал. Не увидел. Шепс и сам на себя злится. Алёна ведь так отчаянно намекала на свою скорую гибель. И сигналы были такие явственные, что у Олега ноги подгибаются от осознания: её можно было спасти. Только вот… спасения этого она не хотела, а потому усиленно старалась делать вид, что депрессивная фаза не наступает на горло, не придавливает каблуком, не протыкает им же глотку, заставляя захлебываться собственной же кровью и болью. Сколько бы Алёнка не кричала, не болтыхалась на поверхности воды, все было предопределено. И от того становилось хуже.       — Она не хотела бы, чтобы ты загонял себя в такую же яму, — говорит Дима неожиданно, но руку с плеча убирает. Олег оборачивается, Матвеев в глаза напротив, такие же красные, словно перцем натертые, смотрит. И выдыхает тяжело. — Олег? Ты не виноват.       — Я знаю, — Шепс снова отворачивается, а в голове мысли лишь о том, чтобы сбежать с кладбища. Сбежать, закопать себя вместе с гробом, сдохнуть прямо тут от инфаркта. Алёна давала стимул жизни, была тем самым увядающим цветком, который уберечь не удалось. Сука…       — Это её выбор — уйти.       — Я знаю, — Олег уже не говорит, выплевывает. С таким же ядом, с которым говорила в последние месяцы Матвеева. И смотрит так же, из-подо лба, из-под упавшей на глаза челки. И Диму передергивает. Он видит Алёну даже там, где видеть не должен. Не в том человеке. Не в Олеге она должна мелькать, уж точно не в нём. Даже, если похожи. Даже, если очень. Даже, если чересчур. — Я знаю.       Олег уходит, стоит последней горсточке упасть на могилку. Только оставляет рядом, у памятника, собранные полевые цветы — другие Алёна не принимает. Не принимала. Мелкий накрапывающий дождь путается в волосах, за шиворот куртки стекает. Было ли ему дело до этого? Нет. Было ли ему дело до кладбища? Определенно. И с него он бежит, не оглядываясь. Плевав на грязь, что к ботинкам липнет, на холодный колючий ветер, на оставленного позади Диму. Их с Матвеевым больше ничего не связывает. И никогда ничего не свяжет. Олег не позволит себе с ним связаться. Потому что виноват.       Виноват в том, что не уследил; виноват в том, что силком не оттащил к специалисту раньше времени; виноват в том, что расслабился, когда её состояние резко изменилось; виноват в её смерти. Олег виноват, и он эту вину никогда не отпустит. Не сможет. Алёна умерла, не думая о других. Ей так хотелось. Но смерть случилась не с ней. Смерть случилась с Олегом, с Димой, с её родителями, с Мишей. С людьми, с которыми она общалась. Смерть случилась со всеми, но не с ней. С ней случился покой.       И от мыслей этих в сердце щемит. Снова, и снова, и снова. Мышцы сокращаются резко, сердечные жилы давят, раздуваются, Олегу кажется, что она на землю сейчас рухнет, и ухватиться не за что. Только воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, хватать остается, да ворот кофты оттягивать, чтобы не душило больше. Не давило.       Олегу больно. Он теряется в пространстве, падает на колени прямо в грязь за воротами, и кричит во всю глотку. Заставляя птиц с деревьев с шумом вспархивать, заставляя горло першить, схватывать спазмом. Он кричит, выплевывая всю свою боль, всё, что тяготит. Кричит, надеясь, что его услышат где-то свыше, что всё это окажется только сном. Что он вот-вот проснется от кошмара, схватит Алёну в охапку, станет вдыхать её запах с цитрусами и травами. Он кричит, ощущая, как его рвет в клочья. И плачет бесстыдно, лупит землю кулаками, дышать пытается — не выходит.       И вставать не хочется, даже когда в голове пустота лишь остается. Только распластаться прямо здесь и чтобы его грузовиком переехало. Чтобы кости переломало, чтобы прибило нахрен. Да, черт возьми, что угодно, только бы больше не чувствовать этого… Чтобы вообще ничего не чувствовать. Чтобы эта боль закончилась, не успев начаться в полной мере. Потому что он просто не вынесет. И чтобы время остановилось где-то в прошлом. Где Алёна, его Алёнка, еще жива.       Чуда, в общем-то, не случается. Кладбище не исчезает, грязь с колен и ладоней — тоже. Ничего не меняется. Его разрывает, но Олег больше не кричит. И, кажется, даже не плачет. Только смотрит красными глазами вперед бессмысленно, чувствуя угрызения совести. За то, что срывался, за то, что не помог/не увидел/не придал значения. За то, что позволил неизбежному случиться.       Поднимается на ноги, бездумно разглядывая грязные вещи и руки, и вытирает кожу о ткань пиджака. Насрать ему уже на это. Шагает по дороге, встречая сочувствующие взгляды людей, и ему хочется перерезать себе глотку. Выкурить пачку сигарет за раз, чтобы сердце в груди кульбит сделало. Чтобы сдохнуть прямо здесь, недалеко от кладбища — удобно ведь. И усмехается криво, сломано. Всегда считал самоубийц слабыми, но теперь… Что было в голове Алёны, если она решила всё так оборвать? Что происходило в её жизни, если она видела самоубийство — единственным выходом?       — Водки, — он останавливается у небольшого ларька, сует руки в карман, пытаясь нащупать хоть какую-то наличку.       — Тяжелое утро? — усмехается продавец, но встречается с взглядом Олега. Встречается, и по коже озноб электрическим током бежит. — Простите.       — Просто дайте водки. И воды.       Мужчина по ту сторону кивает и тут же ставит две бутылки, Шепс кладет крупную купюру, но не ждет сдачи. Хватает пойла да убраться спешит. Не нужна ему жалость, отравленные эти взгляды только плоть раздирают раскаленными ножами. Все такие правильные, понимающие сразу стали, что блевать тянет. Желудок скручивается спазмом в тугой узел, стоит ему сделать первый глоток чего-то дешевого. Стягивается, молит, чтобы он больше этого не принимал, но Шепсу насрать. Настолько, что следующие несколько больших глотков он делает не раздумывая, не медля, практически залпом.       Как добрался до дома — не помнит. Дошел, словно в странном трансе, наваждении. Даже не помнит, как бутылку от водки кинул в урну. Только цветные кляксы перед глазами и фейерверки в голове. Падает на лавочку на площадке, склоняет голову, как ведомый на эшафот, и скулит подобному подстреленному псу. Олегу больно, ему всё ещё хочется кричать. Но сил нет, желает только, чтобы эта боль нашла какой-то выход. И думает, что стоит записаться в зал — криков соседи не поймут, а тренировки, вроде как, спасают от нервного напряжения.       Ха, наивный. Как будто это поможет разодранную в клочья душу исцелить, излечить, как будто спорт накинет на кровоточащие язвы марлевую повязку, завяжет бережно бантиком за позвоночник, чтобы держалось, чтобы никто до неё и дотронуться не посмел. Спорт может пластырь предложить. Нежно-голубой, в горошек. Такой, каким Алёна в год битвы перекрывала свои ссадины на коленях после роликовых коньков. Олега словно подкидывает на мгновение: он снова там, в том дне, на закате. Рядом Матвеева с улыбкой от уха до уха, вертится вокруг него, разъезжает с гордо поднятым подбородком, пока Шепс пытается ноги в кучу собрать. И хохочет. Громко, счастливо, заразительно.       — Какая же ты дура…       Вздрагивает, когда чувствует как в ладонь тычется что-то мокрое. Поворачивается медленно, без резких движений, упирается взглядом в черный комок рядом. Котёнок в руку его бодается, ласки просит, и Олег, превозмогая боль, чешет его за ухом, под мордочкой пушистой, усмехается, когда он довольно заваливается на спину, проводит ладонью по мягкой шерсти на животе. Игривая, и как будто домашняя. Хотя шерсть местами скаталась, слиплась, но взгляд её доверчивый. Такой только у тех, кто ласку знает.       И взгляд осмысленный, ясный. С толикой задорства, хитростью и какой-то странной насмешкой. Как будто кричит безмолвно, что всё, Шепс, попал, придется забирать. Впрочем, не то чтобы Олег и против был. Только вот… чувство странное в груди вновь змеёй скручивается, словно уроборос. Почему-то холод могильный по плечам искрами сыпется, да Алёна рядом мерещится. Странно и как-то по-особому тепло.       — Алёнка была бы рада тебе, — говорит он тихо, усаживая комок тьмы на коленях. Котёнок как-то странно голову поднимает, словно понимает.       — Мя-а-а-у?       — Будешь Хоуп, — говорит он, беспардонно отодвигая хвост. Девочка. Маленькая, но такая понимающая для простого комка скатавшейся шерсти. — Надежда. Что скажешь? — и снова за ухом её чешет, улыбается, слабо, вымученно, тоскуя. Хоуп довольно виляет хвостом, снова тычась ему в ладонь. Шепс не может сдержать сдавленного смешка, от которого легкие в тисках зажимает. — Ты на неё похожа. Идём домой, подруга, а?       И встав с лавочки, шаркая ботинками по асфальту, тащится к подъезду с явной неохотой.       Да, она умерла этой весной. Она умерла, а Олег… Олегу пока туда рано. Теперь у него есть комок шерсти, ради которого он продолжит жить. Потому что пока жив он, память о ней будет вечной.       И пусть смерть случилась не с Алёной, а со всеми вокруг, пусть она случилась с Олегом. Но он потерпит. Ему нужно лишь немного времени. Время всё залатает, не так ли?