Вещи, которые намекали

Хочется увидеть его выражение лица. Он же смотрит? Он в порядке? Ха… Кого я обманываю? Конечно, в порядке. Возможно, немного потрясён. Всё-таки — на мертвых людей сложно вообще никак не среагировать. Но чем-то важным для него это никогда не станет. Он не запомнит и не словит мой взгляд. Холодно. Мокро. Он не взглянет не то что любящими, даже заинтересованными глазами никогда, боже, не взглянет. Тело ватное. Ощущаю — пальцы не двигаются. Я больше не получу от него даже взгляд с намеком на ненависть или отвращение. Да, в душе что-то болезненно сжималось в такие моменты, но ведь смотрел, смотрел же? Это всё, что мне нужно было. Не слышу минусовку. Не слышу и подсчет голосов. Сердце громко отстукивает медленный ритм в ушах. Он всегда был решительным. Тем, кто пойдет напролом по чужим головам ради цели. Не вижу его, не вижу платформу. Вижу красный. Держать глаза открытыми нет смысла. Нет смысла пытаться мне, но он… Он не станет унывать. Он будет жить. Пускай, с моей стороны и эгоистично оставлять его тогда, когда знаю — он не хочет. *** Иван бережно потирает его мешки под глазами большим пальцем, едва ли касаясь кожи. Хмурится, как тот обычно делает, когда ему что-то не по нраву. Тилл не может ничего сделать. Ни отстраниться, ни отшутиться, ни прильнуть к прикосновению. Не может отвести взгляд. Тот убирает руку от его лица, перемещая её ему на затылок и парень инстинктивно закрывает глаза. Но не тут-то было. За мягкими прикосновениями по верхней части щеки следуют невесомые поцелуи. Иван, как всегда, целует так, словно может исправить — словно может помочь. И Тилл поддаётся немного вперёд и неосознанно сжимает другого крепче в своей хватке. Почти незаметно вздрагивает. — Мне остановиться? — тот спрашивает услужливым шепотом, а чужое невинное выражение лица… Опять эти щенячьи глазки-бусинки… Он изначально не хотел останавливать Ивана — только дать знать, что хочет тоже принять участие в этой эстафете чмоков, но видя его таким… Неважно. Когда Тилл немного неловко отворачивает голову, он почти наверняка уверен, что даже темнота ночи не помогает скрыть розоватый оттенок его лица. И всё-таки — комментариев не следует. — Когда это ты останавливался, когда я просил? — он отвечает, хотя Иван, напротив — никогда не делал что-то ему неприятное, особенно, если он заикался об этом. Тот вообще всегда был таким… таким… таким Иваном… Словно читал чужие мысли, словно рожден был соответствовать требованиям тех, кто только попросит — словно знал его ещё до их встречи. Другой в слегка удивленной манере наклоняет голову, всё ещё нависая над ним и Тилл уже чувствует, как тот собирается убрать руку с его затылка. От ответственности убегаешь? Поэтому резко сжимает его ещё сильнее, уволакивая в ещё более тесные объятия. Нос утыкается в лёгкую ткань на чужой груди. Дышать нечем. Отсутствие воздуха редко бывает приятным, но не с ним. С ним — не собирается отпускать. — Ты ластишься как чертов кошак… — парень хрипло перечисляет, слушая чужое учащенное сердцебиение рядом. Иван над ним не дышит. — …но носиком о нос потереться, почему-то, стремаешься. Хочется увидеть чужое лицо, его реакцию. Хоть раз сможет ли он вогнать того в краску, а не наоборот? Счёт пока — он-не-знает-таких-больших-чисел: ноль, но пытаться не перестаёт. Тилл слегка расслабляет хватку, давая тому возможность приподняться и посмотреть на его самодовольное выражение лица. Иван комично моргает-хлопает глазами пару раз, а затем неожиданно от всей души заливается смехом. Совсем с катушек слетел. И тем не менее, парень ловит себя на том, что и сам начинает тихо посмеиваться. — Почему ты смеёшься? Тот мягко улыбается ему, всё ещё успокаиваясь. Он может ощутить его дыхание на себе и бессознательно пытается подстроить свои выдохи и вдохи под чужие. — Почему ты смеёшься? — он приподнимает бровь и пытается отвлечься. Квартира Мизи не лучшее место, где стоит думать о том, что мелькает на периферии сознания Тилла в такие моменты. А, может, только он ощущает напряжение, повисшее в спёртом воздухе? — Из-за… Пауза. Всего несколько секунд. Но для парня даже чертова миллисекунда покажется вечностью, пока Иван, грёбаный идеал каждого, кажется, впервые в жизни замялся перед ответом. — …с… — незаконченное слово растворяется в темноте комнаты, когда Тилл мягко трепает чужие волосы. Поднимите того в три часа ночи и можно сразу вести на концерт. Как он может быть таким? Иван щурится, улыбаясь ему, когда наклоняется, чтобы потереться о его щеку. Не успевает Тилл и подумать о том, как прозвище «кот» подходит тому, а как слышит тихий голос: — …я, кажется, никогда ещё не был так счастлив, как сейчас… — тот всё ещё мнётся, но в то же время звучит так уверенно. Как чёрт возьми? — Так, что насчёт тебя? Он мечется между «по той же причине, что и ты» и «ты всегда кидаешь такие важный фразы в самые странные моменты», а в итоге шепчет: — У тебя охренеть какой заразительный смех. Ты знал? Лица Ивана не видно, ответ также отсутствует, но другой отчётливо даёт о себе знать, продолжая тереться, теперь уже о его шею. Тилл наконец-то вновь может дышать. Он лёгкой, но напористой хваткой пытается склонить другого лечь по-человечески рядом на бок, и тот беспрекословно слушается. Как всегда. Такой покладистый. В большинство моментов даже в неугоду себе. Он часто задумывается над мотивами поступков своего парня, но редко находит ответы самостоятельно. — Ты теперь в порядке или всё ещё не хочешь спать? Чужие слова несколько отрезвляют Тилла. Причина, по которой Иван вообще пытался отвлечь его. Кошмары. Конечно, тот отлично справился с заданной задачей. Вслух он бы никогда не признался, но в какой-то момент думал о диаметрально противоположных вещах, называемых «неприятными». Потому что он знал своё дело, даже в моменты, когда ничего скрытого не подразумевал своими действиями — это всё равно был Иван — секс-символ этого столетия этой мультивселенной. Тилл всегда был готов молиться, но тот никогда не просил. На самом деле, это идея на будущее. Стоит запомнить, когда другой наконец-то решится на элементарный поцелуй в губы. Похоже, он слишком долго молчал, потому что с мягких круговых движений по его спине, Иван перешёл на поверхностно стучащие по его грубой ладони. Стоило, наверное, ответить хоть что-то. — Я уже, — красный на белом костюме мелькнул перед глазами, — забыл что мне снилось. Ложь. Как можно забыть всю ту херню, что видишь стоит закрыть глаза? Оказалось, рядом с живым, дышащим, прижимающимся к нему Иваном это вполне себе возможно. Тилл нахмурился. Да, чужая грудь медленно вздымалась в такт дыханию, но чего-то не хватало. Этот парень всегда хочет, чтобы собственный уровень глаз всегда смог встретиться с его. И это ему, очевидно, помогает. Иван замечает каждый брошенный на него даже украдкой взгляд — зоркий же он придурок. Тилл отползает чуть ниже. Находит комфортную позу, чтобы перекинуть через своего парня ногу, прижимая его ближе к себе. Он чувствует, что тот задаётся немым вопросом, не решаясь что-либо спросить вслух, но не может найти в себе силы сказать что-то первым, продолжая медленно гладить его спину. Под ритмичное и капец какое живое сердцебиение Ивана слишком клонит в сон. *** Он кричит, когда иглы вонзаются в кожу, но крик не выходит дальше ошейника. ОТПУСТИТЕ! ОСТАНОВИТЕСЬ! Я НЕ ХОЧУ! Он извивается и корчится от боли, но не двигается благодаря держащим его механизмам. Не трогайте! Отстаньте.! НЕНАВИЖУ! Он хочет уйти, сбежать, ударить в ответ — сделать хоть что-либо, кроме немого бессильного ничего. Пожалуйста… Тилл закрывает глаза слишком рано, чтобы увидеть того, кто освобождает его. Но он знает. *** Лука не слишком заинтересованно оглядывает всю картину. Девчонка с вечным «запасным вариантом» о чем-то собачатся шепотом, но слышно их всё равно феноменально хорошо. Если уж он отлично может различить слова вроде «Мизи», «рассказать», «встречались», то это мелкое хулиганье, что лишь слегка выглядывает прямо из-за угла и подавно. Парень молча задается вопросом, как его ещё не заметили, но двоица кажется слишком увлечена своим маленьким недоразговором. У него же чувства диаметрально противоположные, пока он не улавливает сказанное слишком громкой девушкой, которая обычно не показывает никаких своих эмоций на людях — «вспоминала». Это слово сродни «перерождению»… Это не скучно. Это страшно, но предвкушающе. Лука слышал, что этого парня уже давно мучают былые воспоминания, но черный король сцены, потому что белым очевидно был он, наотрез не хочет рассказывать ему в чем дело. Хм, может стоит помочь бедняжке вспомнить? И всё-таки — он такой славный и добродушный человек. Немного отряхивается, поправляет одежду и волосы, прежде чем подойти ближе. Его рука осторожно падает тому на плечо, а на лице играет одна из заведомо заготовленных «успокаивающих» улыбок. — Хочешь посмотреть на спектакль, что твой так называемый «парень» разыгрывает? Предвкушение сдержать не получается. *** Он перебирает волосы Ивана на своё усмотрение. Черную прядь назад и тот выглядит готовым идти на балл. Вперёд — деловую встречу. Слегка меняет расположение — на сцену — Как ты думаешь, какими звёздами на небе мы бы были? Собственный голос тихий и сдавленный, но комнату не заполняют звуки, кроме их дыхания и уставших движений. Иван пару раз моргает и драматично убирает голову с его колен. Он не признается, что отсутствие чужого тепла на ногах слегка разочаровывает. — Тебе, кроме меня, нужны ещё и звёзды? Я обижен до глубины души… Луч лунного света падает на того прямо в момент, когда Тилл скептически подмечает чужой ненавязчивый и ожидающий взгляд. «Давай, продолжи эту маленькую незамысловатую игру.» Это глупо. Весь этот спектакль. Вся эта сцена. Но без таких моментов жизнь не кажется живой. Парень умеренно выдыхает, пытаясь отозвать улыбку с лица, хоть в темноте её и не видно. — Успокойся. Я просто подумал, что ты всегда указываешь путь, как Полярная звезда, но сияешь также ярко, как Сириус. Иван — не просто идол сего мира, он что-то непостижимое. Всегда рядом, но так далеко. Не бог — настоящий, но почему-то такой же непостижимый. И этот человек, его собственная звезда, мнет его руку в своей, когда задумчиво мычит в ответ: — Мм… Тогда ты был бы Солнцем. Шепот незамедлительный и даже в какой-то мере интимный. Ему хочется запустить руку в его волосы, и Иван, словно чувствуя, потираясь о его живот, возвращает свою голову на прежнее место. Кажется, это его любимый вид телесного контакта — хлебом не корми, дай обтереться. Ладонь инстинктивно взъерошивает чужие черные пряди, когда он рассматривает идеальное лицо, а видит лишь послушного кота. На самом деле, Тилл долго вынашивал эту мысль о звёздах, а другой так быстро придумал ответ. . . . Может, тот также раздумывал об этом...? И как раз на этой мысли его прерывает внезапно решивший продолжить Иван: — Всем для меня — умер бы без твоего света. Тот перемещает руку, что была в его волосах, в свою и переплетает их пальцы. — Важнейшим элементом моей жизни. Иван смотрит, прищурившись, и Тилл в который раз проклинает у себя в мыслях эту привычку — сидеть без света, рассматривая ночной небосвод. Хочется запечатлеть его лицо в мельчайших деталях. — Центром моей галактики. Тот невесомо целует костяшки его пальцев, и парень почти пропускает следующие слова из-за собственного громкого сердцебиения. — Моим б… В него незамедлительно летит подушка, чтобы не успел закончить это предложение. Какой у них там счёт по «попробуй смутить другого»? К бесконечной цифре Ивана добавьте плюс один, пожалуйста… — Не пори чушь...! Ублюдок! — последнюю кличку добавляет для уверенности. Щёки горят. Другой тихо посмеивается откладывая подушку куда подальше и приподнимается, чтобы повалить их обоих лежать на кровать, прежде чем прошептать прямо на ухо: — И я бы предпочел быть Сириус, потому что к Солнцу она намного ближе. И ведь он никогда не сможет на такого него злиться по настоящему. Парень хлопает его по спине довольно грубо, мол, не нужно держать его так крепко — никуда не исчезнет. Перестает, вздыхая, когда это не даёт никакого эффекта. Тилл прикусывает губу, вдыхая чужой запах, так и не осмеливаясь сказать почему вообще начал этот разговор о космосе… *** Голос не вырывается, хоть и знает следующие слова. Как он может подходить одновременно не спешно и так, словно от этого зависит его жизнь? Осторожно, но резко, будто на пробу, кладет руку на щеку. Теплая. Слегка сжимает шею, а затем, сам себе удивляясь, перемещает руку на затылок и притягивает к себе. Что…? Поцелуй…? На самом деле, больше походит на детский чмок, ну, только в губы. Я не сразу даже осознаю, что нужно отстраниться. Наверное, стоило бы ещё оттолкнуть, но сделать это с должными усилиями не получается. Что это ублюдок себе позволяет?! Он забыл где мы находимся? Или что стоит на кону? Не то чтобы для меня это уже имело значение… Смотрю, вырываюсь, жмурусь, но понимать? Не понимаю уже, что происходит…! Глаза напротив чёрные. Не могу точно сказать, что он хочет показать мне своим взглядом. Я никогда не знал его достаточно, чтобы читать выражение лица… Целует в нижнюю губу, большой палец скользит с неё на шею неожиданно, но словно там ему и место. Отмороженный?! Он бы и так победил — нет смысла ещё и душить меня! Мы оба мокрые, а на его лице красуется выражение, которое я никогда до этого на нем не видел. Но смотрел ли я когда-то.? Сопротивляться тяжело, да и судьбу свою я принял ещё до начала этого раунда. Притягивает ближе, смотрит на цифры, оставляет на губах нечто до боли напоминающее прощание и продолжает сжимать шею. Запоздало наконец-то понимаю, что значат его серьезный взгляд и напряжённая линия челюсти — решительность. Закрываю глаза, вздыхаю… Подождите...? Я всё ещё могу нормально дышать? Слышу громкий звук… или два… Замечаю, что ладони-то на шею почти не надавливают — только лишь дрожат. Отпускает...? Он… Он… Он улыбается… И падает. Каша в голове. Не могу понять… Темнота лучше красного. Ноги ватные. Падаю и я. Холодные, мокрые от дождя штаны пропитываются слегка теплой кровью. Он это серьезно…? Нет, не так, он это специально?! Ладно — эти недопоцелуи куда ни шло?! Он всегда был странным прилипалой — ничего не мешало на сцене вести себя также! Но это…! Это должно было произойти не так! Упасть, растекаясь лужей крови должен был я! Его все любят. Он бы стал выжившим, если просто продолжил спокойно себе петь. Он бы отвернулся от моего тела с ничего не выражающим темным взглядом, как в третьем раунде… Но разве он не…? Я… Мог бы я взять и никак не посмотреть на его месте на Мизи, если бы вышел против неё? . . . Осознание забивает последний гвоздь в крышку гроба. Я ему…? Он меня… Я никогда не думал об этом… Думал, может, она ему нравится, что он пристаёт ко мне. Я ничего не смог сделать в конце концов? Сдался? Опустил руки? Замолчал в микрофон? Но ведь, ничего не делать — тоже выбор… Выбрал ли я для нас такую судьбу.? С опозданием замечаю, что не понял, когда пропала музыка и выключился свет. Почему эти твари не подходят увести меня со сцены, как сделали с ней…? Наверное, это всё не по настоящему. Должно быть, я умер где-то в середине в песни и на холодном мокром полу лежу я, а не Иван… *** Льёт как из ведра. Кафе уютное. Музыка ненавязчивая, интерьер в светлых тонах. На кирпичных белых стенах висят постеры, некоторые из которых были нарисованные им. — Так… — девушка мешает свой молочный коктейль трубочкой, для этого не предназначенной. — …как твои кошмары, Тилл? Вышеупомянутый не успевает ответить, когда чувствует под боком движение. Иван легонько, почти незаметно толкает обувь Мизи своей. Суа, сидящая напротив в свою очередь совсем не «легонько» и не «незаметно» толкает его парня под столом, но тот ни на секунду не теряет лица. Тилл только закатывает глаза. — Не хуже, не лучше. Всё одна и та же херня снится. Кошмары не могут стать лучше или хуже. Перед глазами сейчас почти всегда одна картина — либо иглы, либо перед ним умирает человек в белом. Знает, что во сне это близкий ему человек и знает, что ком в горле мешает выкрикнуть чужое имя, падает на колени, но по пробуждению почти всё, что не хочет помнить — это свои эмоции… Шок. Гнев. Несправедливость. Осознание. Сожаление. Бессилие. Вина. Желание, чтобы это всё оказалось глупой шуткой, страшным кошмаром. — А что насчёт других снов? В последнее время тебе снятся одни лишь кошмары? — подруга неловко пытается сместить фокус разговора. Наверное, чувствует, что не лучшая тема. Чертовски правильно чувствует. — Не совсем так. Иногда, мне снится странное место чем-то похожее на сцену. Белая зависшая в воздухе платформа с хорошей акустикой и удобными микрофонами. — Иногда, что-то выглядит как бар, если не приглядываться. Темно-фиолетовое освещение. Он не может четко сказать кто или что сидит на диванах. И не хочет. — И что-то… и… приют что-ли.? Сложно правильно назвать это место. Просторные зеленые поля с редкими деревьями и… — Я знаю, скажи?! — девушка неожиданно оживляется и подпрыгивает. Это…? Тилл не видит выражения лица Ивана, который приобнимает, уткнувшись в его плечо, но Мизи медленно переводит взгляд и затем замирает, когда неловко откашливается, садясь назад на своё место. Её девушку это, кажется, ничуть не беспокоит. — Эм… Я про то, что бывает сложно описывать и интерпретировать свои сны, — она объясняет будто это имеет смысл и быстро добавляет: — Недавно все сонники облазила в поисках того, что значит один цветок, а оказалось в простонародье у него совсем другое название! У него есть смутные подозрения, но парень всё равно спрашивает… — Эт который? — Клематис! — Мизи торжественно восклицает. В ушах стучит. Шум в голове нарастает. Она не могла… Она только что сказала…? — Д-у-р-а. — Иван под ухом звонко тянет каждую букву в слове. — Дурак. — выражение лица Суа не меняется. Они часто общаются взглядами. Не странно, что когда Тилл с Мизи возбуждённо что-то обговаривают — эта двоица молчит, стреляя взглядами. Но обычно эти их «разговоры» становятся вербальными только набирая серьёзных оборотов, а не чтобы обозвать друг друга. — Лгунья. Её холодный голос отчеканивает одно простое: — Лжец. Иван не напрягается и не вздрагивает, но Тилл подмечает, как чужая хватка на его талии усиливается. Он чуть крепче сжимает их переплетённые пальцы.