Вещи, которые намекали

Тилл — почти распавшееся на атомы человеческое нечто, что держится на трёх чашках кофе и двенадцати спокойных часах сна в неделю. Один американо с молоком от Ивана. Одна порция эспрессо, когда никто не видел. И стакан флэт-вайта в кафе, пока они насиживали время до начала мюзикла. Улица размывается, когда смотрит. Моргает — не помогает. Зевает и звуки вокруг волшебным образом пропадают. Казалось, отдохнуть, немного полежав на Иване, успел, пока они ждали нужное время, но когда этот болван медлит и на перерыве между актами слишком долго задерживается в туалете, Тилл ещё раз остро осознаёт всю жизненную необходимость подушки в виде тёплого человека. Его человека. Н-да уж, ему и правда нехорошо, если такие мысли так легко проскальзывают, даже когда он не пьян. Около уборной никого нет — ему же лучше. Не успевает парень зайти, как слышит знакомый голос: — Не трогай Мизи больше. Усталость после такого заявления уходит на второй план, а любопытство не даёт его рукам громко захлопнуть дверь за ним. Он то знает этот тон. Эту серьезность. — Мне что, уже нельзя к ней и прикоснуться, раз вы встречаетесь? Она и моя подруга тоже. Вообще-то, только благодаря мне вы и встретились снова. «Снова»...? Теперь понятно по какой причине его любимая грелка так задержался. Ладно уж, некого винить — с Суа хорошо общаться может только Мизи, которая всё ещё сидит в четырёхместном ложе вместе с вещами и ждёт их возвращения. Юноше сложно переваривать их разговор в своем уставшем состоянии, но главное цепляет. Без Ивана, представившего друг другу свою сестру и свою подругу, они бы и вряд ли как-либо пересеклись. А ведь так нельзя было. Они были второй половинкой другого ещё до их первой встречи. — Не заговаривай мне зубы. Ты прекрасно знаешь о чём я, — Суа даже когда серьезно настроена не слишком меняется в лице, но брат её умеет подмечать любые изменения. Иван знает о чем она? Тилл не понимает и, честно, не хочет понимать. Хочет утащить своего парня под ручку… Мм… Просто утащить его и пообниматься будет достаточно, чтобы наполнить его энергией до конца дня, но больно уж у них интересный разговор. Который, кажется, ведёт к… — Когда ты собираешься ему уже обо всём рассказать? . . . Хорошие мысли не пролетают. Плохие тоже. Он слишком доверяет этому придурку, чтобы думать об этом сейчас. Может, была бы у него энергия… — Хм… Не понимаю о чём ты, — играет дурачка. Все, кто знают Ивана, с лёгкостью смогут это сказать. Тот и не старается выглядеть невинно в момент, когда отводит глаза куда-то в потолок, мол, такой красивый бетон — вау. И, конечно, ни на ком этот приём уже давно не работает — если вообще срабатывал когда-либо. — Ты и правда держишь меня за дуру… — девушка возмущённо вздыхает. Тот неожиданно хватает в свои ладони её меньшую и сталкивается взглядами. Будет что-то просить — сто процентов. — Ему тяжело. Ты ведь помнишь как Мизи всё это переживала, когда вспоминала? Это просьба без прямой просьбы. Иван, как всегда, не перестаёт поражать. Он хватается за слова. «Вспоминала»… — У нас совсем другая ситуация. Мы с ней тогда не встречались, а начали после, — Суа вырывает руку, — не то чтобы её держали насильно, — и полуотворачивается от брата. Хорошо, теперь Тилл и правда озадачен. Всё началось тем, что девушка просила — приказывала оставить Мизи в покое. Да Иван бывает и странным, и навязчивым — вместе вообще убийственное комбо. И бывает, перегибает палку — ничего необычного. Но как всё переходит в странные претензии? Про кого и про что они говорят? — Трус. Думаешь, у тебя будет обратная ситуация? Это ж какая ещё? И Тилл был бы благодарен, если бы они хотя бы намекнули. — Не думаю… — челюсть Ивана поджимается, улыбка слишком грустная, а взгляд падает на пол. Хочется за два шага преодолеть расстояние, что разделяет их, и присесть на корточки, поднять голову с того места, куда устремились его глаза, и увидеть искреннюю улыбку. Недосказанное «знаю» звучит слишком громко в тишине помещения, даже в голове Тилла. — Ты ужасен, ты знаешь? Он может сказать, что Суа больно по одному только её сдавленному голосу. — Знаю. Ивану тоже. — Ты так и не научился до конца понимать человеческие эмоции. Не обвиняет, но Тиллу все равно хочется укутать того в одеяло и унести да даже как мешок с картошкой. Спрятать на своем балконе и не выпускать до тех пор, пока окружающие не перестанут обижать его парня. — Знаю. Его голос больше не источает боль. Он звучит как расстроенная гитара — смиренно. Как фальшь в песне — неправильно. — Тебя действительно не волнует это? — она спрашивает едва громче шёпота, но каждое слово пропитано отчаяньем. Он не может представить её выражение лица в этот момент — видит только затылок Ивана, что продолжает бессовестно молчать. — Разве не ты ставишь Тилла во главе всего? Тот решительно кивает. Сердце замирает на месте. Это не новость — это подтверждение, и всё-таки его лицо невольно начинает гореть. — Но это как раз та ситуация, где у тебя в приоритете твои поверхностные чувства, не так ли? Молчание затягивается. Разве после всего Ивану нельзя хотеть сделать что-то для себя? Тилл только за. Пока тот счастлив, пока искренне улыбается, пока он рядом — только попросить, и он сделает всё. Но его парень никогда не просит — спрашивает, но не просит. Делает всё только для него. — Ты всегда был эгоистом… Им и останешься. Всё в этой уборной знают, что она не считает так на самом деле, а просто пытается обидеть. А он не может дышать, пока не узнает, работает ли это. — Может, оно и к лучшему. Голос Ивана неуверенный — такой, каким не звучал никогда. В такие моменты слабости мог бы и позволить себе расслабиться рядом с ним, мог бы позволить себе быть неуверенным, плакать, если нужно — не только смеяться. Но он лишь всегда зарывался носом и прятал лицо в утешении. Всегда молча. Никогда не делился. Нужно обязательно исправить это. — И всё-таки подумай об этом, — девушка что-то вытирает с лица рукой и стучит каблуками, когда подходит ближе к выходу и к месту, где прячется Тилл. Черт возьми, это маленькая проблемка, о которой он не подумал, когда принялся невольно подслушивать. Сразу же вздрагивает и не находит места спрятаться лучше, чем за колонной. Да так, что если Суа захочет развернуться напоследок, она определенно точно как минимум встретится с ним взглядом. — Ты куда? — Иван не двигается с места. Да и не звучит заинтересованно на самом деле. — Возвращаюсь с антракта. Тебе бы тоже посоветовала, но лучше выйди на улицу — проветрись, — благо, девушка не успевает дойти до него, когда оборачивается, чтобы быстро ответить своему брату. И только затем уже, громко стуча каблуками, выходит из туалета. Наконец-то, можно немного выдохнуть. Но… Итак, о чем был их спор? И закончен ли он уже или… Резкий сладкий шепот прямо у его уха не даёт перевести дух: — Хочешь посмотреть на спектакль, который твой так называемый «парень» разыгрывает? Он не успевает ни удивится, ни отстраниться, ни ответить, когда Лука оставляет его, лишь провожая хитрым взглядом, и идёт ближе к кабинкам — ближе к Ивану. — Приветик. Этот ублюдок даже не из их компашки друзей, если это можно так назвать. И в жизни того интересуют только Хёна, собственная красота и его ценность в этом мире. Так какого черта этот хрен пытается сделать сейчас? И что за гребанный «спектакль»? Это символизм? Нет, стоп, это точно совпадение, что этот чёрт пришел на одну и ту же сценку, в один и тот же театр, в этот же день вместе с ними? — Подслушиваешь? Голос холодный и острый — такой непривычный… Тилл невольно вздрагивает. Сказал бы Иван ему тоже самое в таком же чужом тоне, если бы узнал о его присутствии…? Наверняка нет — это же всё-таки Иван. — А вы пытались быть скрытными? Прости, но мне кажется ваш лай можно было услышать даже за дверью. А блондинчик этот речь-то свою вне камер, похоже, не фильтрует. — Что ты хотел? — тот ждёт. — Ну разве не интересно? Иван, икона пятидесятого раза, любимец всех хозяев, — ведёт себя подобным образом? Что бы сказали твои спонсоры, если бы увидели тебя таким? Помнит? Но как… Сердце громко отстукивает, как на слова этого мерзавца, так и на ответ Ивана. — Прости, но мне кажется, ты путаешь жизни. Время останавливается. Его потасканные отсутвием качественного сна мозги давно бы уже не выдержали в любой другой ситуации, но сейчас Тилл невольно хочет облокотиться об ближайшую стену, чтобы тихо-мирно дослушать ненужную драму, влепить облепуху и пойти спать, обнимаясь. — Ты прощён! Всё-таки, именно тебя я считал своим финальным соперником. До того раунда. — Я не в настроении тебе подыгрывать — говори, что хотел, и убирайся доставать Хёну своими безответными чувствами или в чем там заключается твоя рутина, а? Тилл лишь приподнимает бровь, когда слышит это. Какой же его парень оказывается лицемер. Ну, не то чтобы тот не знал об этом. — О, а ты схватываешь на лету, мой дорогой друг! Иван выглядит оскорбленным. Да уж, а кто бы после такого не оскорбился, честно говоря? — Ладно, вижу, ты не настроен на мирный разговор. Я вот что у тебя спрошу: зачем ты хранишь секреты от своих близких? Тилл думает о том, как этот ублюдок ещё так нахально хмыкает после всего. Почти омертвевший мозг, кажется, всё ещё держится на последнем кофеиновом топливе, раз уж в его голове появляется резонный вопрос. Какое право «этот» имеет спрашивать об этом его парня? — Могу спросить у тебя то же самое. — Я полностью уверен, что у нас разные ситуации, — ищет ли Лука хотя бы притворно сострадания, когда сам не может выдавить ни капли подлённого. О да. Получит ли он его? О нет. Нет. — Не понимаю, что ты хочешь этим сказать. Конечно не понимаешь. Один только Лука понимает, не так ли? Не всем придуркам дано постичь мысли сия «гения»… — Может, хватит играть дурачка? Это утомляет не только тебя, — Лука, дама в беде, вздыхает, прежде чем продолжить: — Почему ты не расскажешь своему паршивцу обо всём? Судя с вашего разговора, ему должно стать легче. Кого это он ещё паршивцем назвал?! — Тебе стало легче, когда ты упал с дерева? Давай, Иван! Тилл болел за него всеми адекватными и не очень мыслями, которые изредка соизволяли посетить его голову. — Не понимаю, что ты хочешь этим сказать, — с ухмылкой возвращает фразу, но на Ивана это никак не действует. Скучает тот. — Но вот что хочу сказать я: не расскажешь ты — расскажу я. Всё предельно просто, не так ли? — И почему же ты так уверен, что тебе поверят? — Не уверен на счёт Мизи, но Суа кажется будет только за. Честно, Тилл уже совсем растерялся в контексте… — Ммм… Думаю, тогда и ты не будешь против, если я как-то подойду к Хёне и мягко уведомлю, что новеллы, как-то прочитанной ею в детстве, не существует. Зато существует кое-что другое. — Ты не посмеешь. — Как ты там сказал? Не уверен насчёт Мизи, но Суа, кажется, будет только за, — игнорирует и выводит из себя, — Это честный обмен. Ты держишь язык за зубами — я делаю то же. Думается Тиллу, что если бы эти всё же сошлись в финале, то зрелище и правда было бы ещё тем… Живот невольно скручивает от одной простой мысли: из-за чего Иван всё-таки не дожил… И тут же это ощущение сменяет накатившая злость на последнего. — Ну, в любой другой ситуации это, может быть, и сработало бы, — он буквально слышит ухмылку Луки, когда тот медленно спиной отходит к двери, взмахивая рукой пару раз, прежде чем крикнуть на прощание: — Удачи, любовнички! Дверь захлопывается за ним резко и быстро. Тилл, конечно, не хочет вести себя как пособник этого мерзавца, но выходит из укрытия и со смешанными чувствами наблюдает, как выражения лица Ивана меняется с шокированного на потерянное — и так по кругу, пока тот, наконец-то, не опускает глаза с видом провинившегося котенка. Вау, у него хотя бы хватило ума не продолжать спектакль. — Тилл, ты… Последние слова тонут где-то в тишине уборной. — И как долго ты собирался скрывать от меня…? Больно, потому что Иван выглядит искренне раскаивающимся, и больно из-за того, почему тот так выглядит. — Тилл… — Я тут, значит, не сплю ночами, — это преувеличение. Иван помогает ему заснуть, а когда не получается, сам не спит вместе с ним — и смотрят какие-то смешные вырезки животных, накрывшись одним пледом на двоих, попивая чай. — А для тебя это какая-то шутка?! Вспоминает его глупую полуулыбку перед тем, как тот упал, и жизнь покинула его тело под ритмичные капли дождя — и что-то внутри неожиданно трескается. Кулак стремительно прилетает Ивану прямо в щеку, о чем Тилл моментально жалеет, когда смотрит, как тот невольно хватается за место ушиба. И ему всё равно, что его действия и слова противоречат друг другу — руки сами невольно тянутся к линии челюсти парня, чтобы осторожно прикоснуться. Не отшатывается, не боится — вновь лишь слабо улыбается, и Тилла опять настигает чувство вины. Горло неприятно сдавливает. — Ты хоть когда-либо собирался сказать мне, а не продолжать убеждать меня в протёкшей крыше…? Чужие, невероятно грустные глаза притягивают к себе его собственные. Они не должны так выглядеть — в них должны плескаться только озорные огоньки и радость, а не эта… эта тёмная тоска… — Прости, я не имел права умалчивать что-то настолько значимое… — тот красноречиво отводит взгляд. И, пускай, сердце болит, но важнее донести до него посыл, что своих партнёров, вообще-то, не газлайтят даже в благих целях. — Я же думал, что один такой. Ты просто представь, как я себя чувствовал… Иван, осторожно, будто на пробу, кладёт свою руку на его ладонь, которая не покинула ушибленную щеку ни на миг. — Представляю, Тилл, представляю… Сколько я себя помню, я знал, что что-то было не так. Я знал, что не должен жить на Земле. Я знал, что у меня не должно быть родителей. Я знал, что в мире не должны быть одни лишь люди. Но никто другой не знал, — наконец-то поднимает взгляд, — Я не уверен, как описать это чувство… — Одиночество среди толпы, — заканчивает за него. — Ты всегда находил красивые слова, — Иван пытается скрыть смешок, но Тилл замечает, как тот слегка морщится, когда кожа натягивается на месте новообразовавшегося синяка… Приподнимает бровь, хмурясь. — Когда хотел, я имею в виду. Песни твоего авторства — это то, что я заслушивал до дыр, — сам себе усмехается, словно что-то вспомнив, а затем так же аккуратно, как и до этого, прикасается свободной ладонью к лицу Тилла, — Я просил бога, — ладонь невесомо скользит вниз, — Я говорил тебе, что это лишь кошмары, потому что не хотел твоих страданий. Не хотел, чтобы тебе вновь было больно. Тут уже очередь Тилла дрожать. Почему в такой момент этот тупой счётчик смущающих мелочей вновь ведёт свой подсчет?! — Ты… — он хочет что-то ответить. Честно. Но ощущение, что скорее пар из ушей пойдет, чем Тилл сформулирует дельное предложение. — И-извини… — Тебе не за что просить прощения. Это я провинился. — Нет, я имею ввиду… — вылетает с его рта прежде, чем успевает вообще подумать. Соврал, однако, Иван про «хорошо подбирать слова»… Так вот, Тилл не злится меньше за всю эту определенно точно ненужную и необоснованную ложь — просто удар был реально лишним. — Да, но лицо так разукрашивать твоё было не обязательно… Как мы теперь выйдем из театра…? Нет, как мы вообще выйдем из этого туалета… — Всё нормально — мне всё равно, — Иван наклоняется к его прикосновению и зарывается носом во внутренню часть его ладони. Да уж, злиться на него долго — гиблое дело. Да и невозможно, по правде говоря… — А мне нет. Подумают ещё, что мы с тобой в каких-то абъюзивных отношениях. — Но мы ведь по сути… — дразнящая ухмылка сменяется выражением лица такой степени растерянности, что Тиллу даже слегка жаль Ивана, к которому поздновато доходят его слова. — Подожди… — судорожно вздыхает. — Мы всё ещё в… в...? В...?! Он едва ли сдерживает смешок наблюдая за попытками своего парня сказать это. Какой же он, всё-таки, до невозможности милый… — И что тебя так удивляет? — Я скрыл действительно важную информацию от тебя, — да, скрыл, но звучит ужасно сожалеюще, несмотря на то, что раньше его это не настолько волновало. — И? — И мы даже не встречались в прошлой жизни. Тебе определенно точно нравилась Мизи? Ах, вот откуда руки растут у этого навязчивого страха быть покинутым… — И? Сейчас же не нравится, — собственная свободная рука уверенно ложится парню на шею, — Бляха, это не так звучало. Типа, Мизи хорошенькая и все дела, но… — «Я-то люблю тебя» — что было его первым порывом, говорить слишком неловко, поэтому вместо этого вырывается: — Я-то сейчас встречаюсь с тобой. Слова раздаются слишком громко в пустом помещении уборной. Тилл замечает их отражение в зеркале над умывальниками, к которым почти инстинктивно прижимает Ивана. Мысль о том, что это идеальный момент для такого долгожданного поцелуя в губы… — Ты никогда не говорил, как ты в итоге умер… — в итоге тихо спрашивает его парень, и тот мысленно проклинает себя из-за глупых неуместных предположений. — Ха-а.? Может, потому что ты никогда не спрашивал о том, что за «сны» мне снились? — выходит агрессивное, чем он планировал. Похоже, сегодня день «сначала ляпни — потом подумай»… — Прости… — Забей… — тот же почти наверняка просто не хотел ворошить «старые раны», — Отвечая на твой вопрос — думаю, в какой-то мере Хёна продолжала заботиться о Луке. Иван вопросительно наклоняет голову, а его руку совсем слегка обжигает там, где чужой нос соприкасается с ней. — На финальный раунд восстание пришло, чтобы спасти нас обоих, но я был этому не очень рад, — Тилл отгоняет ненужные мысли и вспоминает события, которые так старался забыть, — Знаешь, чувак, который манипулировал девушкой, что мне нравилась, и который попытался насыпать соли на мои свежие раны, собирался так легко уйти с любовью всей его жизни, — хотя я этого тогда ещё не знал, — прихватив меня прицепом. — Вы подрались. Всё-то он знает. Тц. — Мы подрались. — Насмерть. Тилл не хочет обсуждать это прямо сейчас, несмотря на тяжёлый взгляд напротив. Беспокоится наверняка. — Скажем так: эти ублюдки действительно открыли огонь на поражение после своих множественных провалов в прошлых раундах. Не то чтобы неожиданно, но предельно осторожно Иван перемещает свои руки, крепко, но одновременно так, будто Тилл рассыпется на кусочки, если слегка надавать, обнимает его. Чужая голова находит своё законное место на его плече. — Тилл… — даже хорошо, что тот в такой позиции не видит его лица. В голосе и так столько эмоций. Чувствует — обернется и почти моментально расстает, — Расскажешь мне об этом подробнее дома? Тилл молча кивает. Обычно он бы наклонил свою собственную голову к чужой, чтобы обоим было удобнее, но не сегодня. — Ты злишься. — Конечно я злюсь! А кто бы не злился на моем месте? — Тилл последними усилиями воли заставляет себя прикусить язык, — Но размышляя об этом всём теперь, я думаю, что было достаточно других намеков, которые я не уловил, — поведение Ивана, Суа и Мизи — один сплошной заговор… — Да и, знаешь, теперь я хотя бы понимаю почему ты так боялся простого поцелуя в губы. — Тилл…! — тот резко отстраняется ровно на столько, чтобы встретиться взглядами. Их лица в сантиметрах от друг друга. — Ну что уже? — Я буду расценивать это как официальное разрешение, — Иван выжидающе смотрит куда-то слегка ниже глаз напротив. — Потому что это оно и было, тугодум, — хмыкает. Взгляды встречаются и, кажется, в этот момент нет ничего. Чужая рука опускается на его щеку… Нет ни едва ощутимого запаха хлорки и освежителя воздуха, ни слегка лишь слышимого запредельного шума. …мягко обводит линию челюсти, когда… Нет ни этой неуместной уборной, ни времени для них. …собственная ладонь неуверенно ложится на шею Ивана и… И, затем, дверь в помещение ужасно громко распахивается и также громко закрывается. Тилл открывает глаза, которые сам не понимает, когда успел закрыть, и поспешно ставит ладонь меж их губами, потому что этому придурку, очевидно, всё равно на недавно вошедшую Мизи…! — Ребята…? Он чувствует, что скоро сможет посоперничать со свеклой судя по тому, как спешно тот краснеет в отражении зеркала, когда чувствует как чужой язык игриво проводит по тыльной стороне, прежде чем Тилл вообще успевает осознать происходящее и оттолкнуть Ивана. — Мы уже идём! — он не оборачиваясь, не собирается смотреть на чужую самодовольную рожу, и, не дожидаясь парня, быстро идёт в сторону двери. — Да-да, я не то чтобы торопила вас, но там, за дверью, за вами огромная очередь… — Мизи неловко говорит, и Тилл думает, мол, что в этом такого — она же не специально зашла именно в этот момент. Её слова как-то проскальзывают мимо, но когда вся троица выползает из уборной, каждый из километровой очереди считает себя обязанным провести их недовольным взглядом. Он даже подозревает чья это заслуга. С одной стороны — спасибо Луке за момент приватности, с другой — а не пойти ли ему далеко и надолго?! Они забирают свои вещи с ложа и Тилл даже не жалеет, что они не досматривают представление, чьего сюжета тот уже и не помнит. — Ты всё это время понимал, что это не просто сны или кошмары? — в итоге всё-таки первой начинает Мизи, когда все наконец-то покидают театр. — Да, сначала они не были повторяющимися и даже иногда приятными. Например, спокойные эпизоды из детства, но когда воспоминания приблизились ближе к сцене пришельцев… — замолкает, не собираясь продолжать. Всем и так понятно. — Ты стал его травмой. Его шрамом. — Суа строго отчеканивает бросая осуждающий взгляд в сторону Ивана, пока тот только соглашается. — Да. — Лицемер. — Да… — Мизи, удерживай свою девушку от налетов на её родного брата, пожалуйста! — «Мои налёты» хотя бы не сопровождаются рукоприкладством, — та всё ещё смотрит только на Ивана, но после этих слов и самому Тиллу уже становится стыдно. — Ты утрируешь, — защищается. — Отношения твоей мечты. Вау, — Суа, «а я же говорила», замолкает, когда её девушка пытается сгладить углы. — И они продолжают тебя мучать?! Меня, когда я вспомнила, перестали! — Дорогая, они перестали, после того как мы обратились к психиатру. — Ну это же было в одно время, нет?! К Мизи медленно, но верно приходит осознание. — Аааа… К Тиллу тоже, когда Иван крепко хватается за его руку и усмехается ему. — Иван, нет… — Иван, да! — девушка воодушевленно поддакивает. Мизи.! И она туда же?! — Я могу дать визитную карточку доктора, у которого мы были… — просто, между делом, добавляет уже спокойная Суа. Все взгляды сосредоточенны на нём, но всё, что Тилл может сделать, это жалко и тихо выдать: — Ты идёшь со мной…! — указывая на Ивана пальцем, будто бы это не очевидно. — Я и так собирался. Тот лишь смеётся, когда Тилл поудобнее перехватывает его руку, и компания наконец-то возвращается в привычное русло. И не всем обязательно знать, что по возвращению домой они утонули в разговорах о прошлом, мягких, затем уже искусанных губах и отчаянных прикосновениях друг друга. Конечно, после этого всего было ещё много чего другого, но это ведь уже другая история, не правда ли? *** Смотрю на бумагу. Бумага не смотрит в ответ. Маленькая рисованная Мизи даже здесь смотрит в бок. Я пытаюсь проследить взглядом туда же, но натыкаюсь не на Суа, как обычно. — Что рисуешь? — ухмыляется. Почему? — Не твое дело. Прижимаю блокнот к себе, пока глаза нервно ищут девочек поблизости. Ох… Они уже ушли, пока этот отвлёк меня… — Я нашёл недавно, — мальчик протягивает скомканный рисунок, в котором я с ужасом узнаю неудавшуюся попытку нарисовать этого же Ивана, который и протягивает мне эту карикатуру… Что-то слишком уж тот довольный, держа уродскую недокартинку в своей руке… — Не нужно мне это… Всё равно ужасно получилось, — тихо бормочу под нос. Блокнот в руках сжимаю ещё сильнее. — А мне понравилось. Бред. Не поднимаю голову и не собираюсь смотреть на его самодовольное выражение лица. — Ну так и оставь себе… Я слышу шелест травы рядом с собой, когда Иван осторожно падает совсем не далеко. Мы почти соприкасаемся плечами. Неосознанно хмыкаю и собираюсь продолжить рисовать, но в моей ладони ничего нет… Хлопаю глазами, глядя на свою пустую руку, но невольно замираю, когда поднимаю взгляд. Иван рассматривает помятую бумагу будто она его всё. Его еда, вода и кислород. Его жизнь. Перехватывает дыхание. В груди что-то странно сжимается, когда понимаю — это не Иван некрасивый и не в бумаге дело, а во мне. Я просто не могу передать всю его жизнь с помощью обычного карандаша… *** — Тилл? — Чего тебе? — Это ты меня рисуешь…? — Эй, не поглядывай!