Как не стоит знакомиться с врагами

За сорок минут до

Тарталья считал, что ко всякому дерьму можно привыкнуть. Сверлящий сосед? Ладно, от внепланового ремонта не застрахован никто. Подъем в пять утра? Круто, дисциплина; отец, отправляя в Фатуи, приговаривал «сделают из тебя человека», и Тарталья ему поверил, и верил до сих пор. Что там еще бесит людей? Зубная боль? И к боли привыкаешь, вы просто не пробовали. Дотторе — ни хера не отец, но он вот приговаривал, что без боли — сигнала о неполадке внутри организма, — мы все умрем. Расскажите Тарталье что угодно, и он найдет плюсы: такова его безоблачная природа сангвиника, существа, что еще не совсем разочаровался в человечестве. Но вот есть одна вещь, с которой не свыкнется даже Тарталья. Сангвиник, не разочарованное существо, чей-то сын, «большой брат», «малой» и просто машина для убийств. Тарталья не хочет привыкать к крови. От вида почерневших мозгов на стенах трясутся плечи, а от белизны костей тянет проблеваться где-нибудь за углом. Это вообще-то хуево. Это мощняцкий апперкот в челюсть его репутации, потому что Тарталья, сука, Предвестник Фатуи. А Предвестникам Фатуи не пристало блевать за углами. Он больше не любит сладкое, дома отказывается даже от маминого медовика, потому что похоже воняют на миссиях трупы, начавшие гнить. Разложение все-таки сладкое до приторности, словно подъеденное насекомыми яблоко на жаре. Этому приторному смраду часто предшествует смрад другой; ровно тот, что окружает их с парнями прямо сейчас. Это заброшенный завод на окраине города. Чернильная ночь, гулкая тьма, даже звездочки все попрятались, словно ушли туда, где нужны больше — светить засыпающим малышам и влюбленным парочкам. Ну и хрен ли, пусть катятся. К Тевкру, Антону и Тоне. У Тартальи и его парней последняя модель калашей, которые на очереди сверкают пулями так, будто пролетела комета, а еще под ствол крючкотворы присобачили тактические фонарики. Типа, чтоб не мазали. Зачем, спрашивается? Процент его попаданий в досье Фатуи — девяносто пять процентов. У парней, понятное дело, чуть меньше. Зато их не выворачивает последней пищей при виде трупаков. Что это за мудак в его голове? Выгоните его кто-нибудь. Как раз вовремя хлопает по плечу Валера, этот исполинский медведь с позывным «Танцор», потому что при всей своей внешней грузности в бою он до пизды ловок и быстр. Почти как танцует. Поэтому «Танцор». Несложно, да? — Что-то вы совсем раскисли, шеф. У них до начала операции есть пять минут, и каждый тратит их на что-то свое. С завода их не просмотреть, да и нахер надо, пока складывается ощущение, что там и нет никого: такая тишина в окнах. Позади кто-то перебирает, звенит патронной лентой. В холостую щелкает курком Миша. Витя курит поодаль от группы, смотря, как поднимается в бездонное небо ночи дым. Где-то должна еще виться Настя с рациями, в операции она не участвует, но если что должна помочь — обезболивающим или связью со штабом, неважно. А Валера вот… Это мило, что он волнуется. Тарталья качает головой с улыбкой. — Все прекрасно, — и почти не врет, если не считать этого смрада. — Не переживай, Валер. Давайте просто… разберемся по-бырому и поедем домой. Группа, собираемся! Они стекаются к нему, как паства к отцу-Творцу, но он самый младший здесь. Валера подает план завода, и Тарталья расстилает бумажку на поверхности ржавой мокрой бочки — и снова раздается он. Смрад. Это — сырость, влажная духота, кислый запах плесени и протекающих труб. Где-то на периферии всегда капает вода, и это похоже на пытку, но лучше вода, чем чьи-то крики, тоже частые гости на празднике мучений. Почти всегда есть темнота, рассеянная лампами или концентрированная, непроглядная темнота, которая засасывает, и в ней мешается адский коктейль — кровь, мозги, хруст костей, сырость, трубы, крики «пожалуйста! не надо!» Так пахнут и звучат подвалы Фатуи, в которых пытают людей. Заброшенные недострои, заводы, особняки, военные базы, куда их отправляют. Тарталья, блять, ненавидит кровь и сырость — и боится к ним привыкнуть. — Шеф? — Все в порядке. Черный от тактических перчаток палец тычет в производственный корпус на бумажке, тут обведена основная область операции; видали и побольше, но спасибо радикалам, что за время наблюдения они не растеклись по всему заводу. Красный маркер — граница, за которую лучше не соваться: нет гарантий, что на складах и котельных они не заложили парочку бомб. Машинное отделение на соплях и честном слове. Если стрелять слишком упорно, погребет под завалами арматуры их всех. Тарталья делает вдох — раз, два, три, четыре… — Делиться не будем, задача мелкая и, надеюсь, быстрая. Заходим в корпус через пробоину в западной стене, там до главного зала коридор метров семьдесят. Держимся строя: я впереди, за мной Валера. По бокам Витя и Миша. Сомневаюсь, что будут эксцессы, но если что, у Насти аптечки и связь с начальством. Стрелять или нет — дело вашей совести, но их главного, Наседжуну, Капитано хотел бы допросить. — он скользит взглядом над головами собравшихся, — Вопросы? Предложения? Уточнения? Голос внезапно подает Витя: — Откуда эти дешретоёбы здесь? — и почесывает трехдневную щетину, — Чего им в Египте своем не сидится? — Вот сам у дешретоёбов и спроси, когда войдете. — фыркает Настя. Тарталья косо улыбается уголком рта. — Отставить ругань. Отвечая на твой вопрос, Витя — именно этим и озабочен Капитано. Что они ищут у нас и как смогли пересечь границу без внимания со стороны разведки Фатуи. Еще вопросы? — Вы уверены, что там вообще кто-то есть? — на сей раз это Валера, вглядывающийся в глазницы окон. — Потому что я уже второй час никакого движения не замечаю. — Там темно. — И все-таки должно быть хоть что-то. Пожалуй, и должно. Поудобнее перехватив автомат под мышкой, Тарталья поправляет проводок наушника, прослеживает траекторию валериного взгляда — и упирается в тьму. Полуразвалившиеся стены торчат из земли гнилыми зубами. Завод мертв, внутри его глотки мертвы станки и форма рабочих, а вокруг — ночь, в которой пока не мертвы они. Вот так он и делает: ищет позитивное во всякой херне. «Пока не мертвы». В пробоине правда все статично, но если бы в тьме не прятались монстры, миллиарды детей по всему миру не боялись бы ночевать одни. Он знает по себе, как это страшно. По Тоне. Тевкру. Антону. Ради них он готов развеять любой мрак, и поэтому снимает Калашников с предохранителя. — Ну але, ребят, — тянет Тарталья с самой обезоруживающей своей улыбкой. — Быстрее зайдем, быстрее выйдем. Что может пойти не так? Реально, блять. Что же? — Заходим и не ссым.

За двадцать минут до

Со стороны они, наверное, похожи на стаю плывущих дельфинов: упирают приклады в плечи, быстро двигают ногами, группируются, жмутся друг к другу, потом отдаляются и выстраиваются привычной фигурой — равнобедренный треугольник. Тарталья впереди, светя толстым лучом в железные руины, за ним Валера, а слева и справа от Валеры два обалдуя. Кто-то из них шикает в микрофон у рта, «Танцор, был прав, нет тут нихера». — Тише, — шепчет в ответ Тарталья. Под берцами хрустит трава, а следом кирпичная крошка со стеклом. Это первые, волнительные секунды миссии: когда от адреналина кружится голова, а желудок просто горит от радости, напоминая обо всем, что ты съел в течение последних десяти часов. Улыбка рвет губы в предощущении боя. В мышцах сечется жидкий огонь. Ну давайте уже, че мнетесь, — но торопиться нельзя. Будет обидно, чуть-чуть глупо, если Фатуи завалятся такие при параде, с оружием наперевес, а дешретоёбы просто уснули. С другой стороны, никаких мозгов на стенах. Белого кальция костей. Они просто повяжут их, притарабанят Капитано, и премия обеспечена — «спасибо, мальчики, вы герои страны». Хороший, надежный, но скучный план. Тарталья ловко перемахивает сквозь груду кирпичей. Они уже внутри, все хорошо: перед фонариком стелется белый ночной дымок, Валера за спиной, обалдуи; надо просто пройти глубже. Завод внутри искорежен ничуть не меньше, чем снаружи. Если не больше. Сборище металлолома, зубастые шестерни и выломанные механизмы попадаются под ногами вместе с бетонными осколками. Кажись, тут штамповали консервы. На плане был какой-то «склад дробленых костей», и будет просто отлично, если их группа не пополнит его еще и своими косточками. Со стороны Миши раздается: — Шеф. Фонарик влево. Тарталья, положив палец на курок, дергается куда сказали, и свет успевает захватить кусок чужого снаряжения, прежде чем его владелец скрывается в тени дальше по коридору. Вокруг раздается убегающее эхо, треск стекла — и едва уловимая английская речь. Блять. Блеск. Что за черти? — Вперед, — цедит Тарталья в микрофон. Рвется следом. Тут, в духе самых заезженных боевиков и триллеров, должна раздаться резкая скрипка, но они все слышат лишь бой крови о барабанные перепонки. Огонек рации, прикрепленной к бронежилету, вспыхивает навязчивым салатовым. Звучит голос Насти: «вижу движение в производственном корпусе. Кто-то ожил». А то они, сука, не заметили! Пока бегут, адреналин колет в сердце. Надо удерживать темп дыхания, как учили все года. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Раз, два… Гулко отлетают от стен камешки, и пахнет пылью, и железом, и ночью, и чем-то гадким. — Кто это был? — спрашивает уже запыхавшийся Миша, на ходу перескакивая торчащую арматуру. — На дешретоёба не похож, английский слишком… чистый. — Ты как услышал, что это английский? Рация опять плюется голосом Насти: — Группа «11/2», заткнитесь оба и не засоряйте эфир. Какие-то профессиональные военные. Я пытаюсь настроить аппаратуру на их частоту. Какие еще, мать твою, военные? Здесь? Откуда? Радикалы — кучка опасных, но все-таки оборванцев, и в последний раз, когда Тарталья просматривал отчеты, ни один из них не говорил на английском. Ему кажется, что они бегут в пустоту — да еще и неправдоподобно громко, — но внезапно из конца коридора, заканчивающегося громадным разрушенным залом, слышатся речь, крики и возня. Мелькают фонарики, чужие фонарики. Они делают последний рывок. Кулаки чешутся драться, и если бы автомат мог чесаться, то зачесался бы от желания пострелять и он. Их встречает огромный, реально невъебенно огромный зал. Оно и не удивительно — тут был главный цех и конвейера, и где-то между ними шныряли уставшие работяги в апельсиновых касках и с пустотой в глазах. Крыша наполовину обвалилась, и теперь, задери голову — и увидишь небо. В центре сидят перепачканные пылью, обвязанные веревками, словно колбаса, дешретоёбы. Официально — «Орден скептиков», переживающий не лучшие свои времена. Но на хер пока Орден. И на хер небо. Вокруг пленников, выстроившись дугой, стоит с десяток мужиков в полном обмундировании и с оружием. Настя не ошиблась, профессионалы: все по чину, камуфляжные черные бронежилеты, наколенники, у пары людей балаклавы, еще у пары — арамидные шлемы с камерами ночного видения, похожими на глаза улиток, крепления для ножей, пистолетов и еще бог знает какой херни. Присмотревшись, можно понять, что мужчины не все — в дуге есть трое женщин, но Тарталье не сдалось присматриваться. Венчает это зрелище высокий, невъебенно высокий, как и зал, мужик. Густые, темные, вьющиеся на кончиках волосы больше подходят рокеру, а не боевику — впрочем, невелика разница. На висках тлеет ранняя седина, а вот это уже не дает обмануться: никакого мирового турне, только суровая армейская жизнь. Мужик криво улыбается акульими зубами. Блестит глазами цвета алюминиевой банки из сухпайка. Тарталья считывает шеврон: «Вриотесли». Вообще-то, «Wriothesley», но не совсем понятно, как там по их правилам. На плечах у сборища анонимных ПТСРщиков нашивки флага Великобритании, а чуть ниже вышито черными нитками «Meropide». «Англичане», понимает он. «Какого хрена?», думает он. Сраный Вриотесли на выдохе усмехается и говорит: — Что-то вас мало. Предвестникам нынче не выделяют людей? Сделав шаг вперед и наступив на какую-то звякнувшую деталь, Тарталья вскидывает подбородок. На удивление неплохой русский с английским акцентом режет по ушам, как наждачка по коже. — А вас что-то дохера. С кем имею честь? — Мое имя Ризли, Предвестник «Чайльд» Тарталья. Я капитан Особой воздушной службы Великобритании и лидер специального отряда «Меропид». Сраный Ризли из сраного SAS. Еще и Меропид какой-то. Он упирает дуло автомата в спину Наседжуне, что стоит на коленях впереди. — …И мне тоже нужны эти милые люди. На несколько секунд между сторонами повисает тишина. Абсолютный вакуум, сосущая мир межгалактическим насосом пустота, хоть щас замеряй и суй в задачники по физике. А затем вперед выступает Витя, крича: — Ебанулся, капитан?! Вы откуда тут вообще нарисовались? Это ощущается дерьмовым — сдерживать своего товарища, когда тот прав и говорит то, что ты не можешь сказать из-за статуса. Это ощущается дерьмовым, но все-таки Тарталья вскидывает руку, останавливая готового драться Витю. Ризли выглядит… издевающимся. Склоняет голову к плечу, позвякивая оружием на уровне живота — и, мразь такая, смотрит, смотрит этим дном алюминиевой банки прямо на Предвестника, прямо в Предвестника. Кулаки уже чешутся так, словно между костей напускали пчел. Стереть ухмылку со строгого лица. Почувствовать огонь в жилах. Порешить тут всех, кроме своих, притарабанить к Капитано, и пусть тот разбирается… Раз, два, три, четыре… — Зачем тебе… — Тарталья кивает, обводит глазами отряд капитана и исправляется: — Вам Орден скептиков? — Правильный вопрос, — удовлетворенно мычит Ризли. — Не то что у твоего буйного подчиненного. Вообще-то, мы делаем вам одолжение. Спасаем, если хотите. Этот человек, — он кивает на все еще мрачного и пыльного Наседжуну. — Полагает, что Артефакт, который годами ищет Орден скептиков, находится в этой стране. И ради его получения Орден пойдет на все, включая самые чудовищные, самые бесчеловечные те… А. Понятно. Предвестник, улыбаясь одними уголками губ, перебивает: — Я понял. Не пизди тут про спасение. Вам просто тоже позарез нужен Артефакт, а ликвидировать дешретоёбов раньше нас будет выгодно для будущих политических манипуляций. Простая схема, капитан. Как два пальца обоссать. Ризли вещает с лицом межнационального кукловода, но Тарталья знает таких людей — вояки, которые ничего не решают, а просто держат на прицеле; прутся как скот туда, куда укажут — он знает, сам такой же. Над ними всегда стоят парламентские дядьки-пастухи в строгих костюмах и галстуках, типа Пульчинеллы. Или Пьеро. В Лондоне наверное тоже есть свои Пульчинелла и Пьеро. А еще. Разве там не «об асфальт»? Ладно… Какая к черту разница, если замешательство на самодовольном лице Ризли ощущается как внутренняя победа, как лучший секс, как вмазать ему кулаком под челюстью, перед этим зарядив между ног. У капитана пиздецки смешно хмурятся брови. Пиздецки смешно он поджимает губы, когда чего-то не понимает. — Дешрето… Что? Как ты сказал? — Я сказал… — улыбается Тарталья и заводит за спину сжатый кулак. Медленно начинает выпрямлять пальцы. Большой: один, указательный: два, средний: три. Он знает, что парни поймут эту схему, они проворачивали ее тысячу раз. Условно поделить гурьбу на три части: по три «шестерке» каждому, оставив главаря, неопознанную и опасную суку, Предвестнику на закуску — тот разберется. Плохо лишь, что Валере в качестве целей досталось сразу две девушки; он, типа, джентльмен. Будет опять, как с шанхайской мафией, «милые дамы, прошу, я не хочу применять насилие, давайте решим все мирно». Когда выпрямляет указательный, Тарталья уже знает, что шанса оплошать нет. Хер вам, а не Одиннадцатый Предвестник. У Тони через неделю День рождения. Он не сдохнет, пока не попробует ее торт. — Я сказал: прощайся со своими английскими яйцами, ублюдок. В стороны, парни! Выдрессированные молодым начальством, те покорно выполняют: Витя бросается влево, сдергивая предохранитель, и скрывается за большим куском бетона, Валера и Миша — вправо, к нагромождению каких-то коробок. Не хочется признавать, но Ризли тоже неплох. Реагирует моментально, бросает своим через плечо: no shooting. Ноу шутинг, блять, ага. Милосердно-то как. САСовцы хватаются за оружие, но не поднимают его, вместо этого следя глазами за Фатуи. Ситуация патовая где-то на уровне незапланированной контрольной по логарифмам в десятом классе, когда до этого ты все уроки провтыкал в телефон. Только разница в том, что за двойку в школе тебя не расстреляют десять боевиков европейского спецназа. Наверное. Тарталья в десятый класс не пошел, отправился прямым и не совсем законным этапом после девятого под крыло Пульчинеллы. Что подумает этот мелкий старик, если тебя щас здесь прихлопнут? А мать? Отец? Младшенькие? Остается надеяться, что ризлевское «ноу шутинг» — не пустой треп. Вложив всю силу в ноги, а внимательность в глаза, Тарталья подлетает к Ризли и хватается за ствол его автомата, уводя вверх. Надо выбить оружие из рук. Потом — перехватить себе, вмазать ботинком по колену, чтоб опал вниз, в позу молящегося, и закончить представление прикладом в висок. Если не вырубится — повторить до готовности. Просто, как Интернет рецепт борща для идиотов. Как дважды два. Все еще как таблица умножения. Пока Ризли не успел очухаться, Тарталья напирает, давит всем телом, заставляя его понемногу отступать назад. Руки обоих на одном единственном автомате, а лица так близко, что не повторяй Тарталья в мозгу мантру «мать, отец, младшенькие», отпрянул бы от чужого горячего дыхания. Ближайший к Ризли боевик бросается к ним, но стоит ему повернуться, как Миша из укрытия засаживает в тонкий наплечник бронежилета метательный нож. Начинается кавардак. Англичане кричат, хрипят на своем, начиная расползаться по залу, чтобы зайти на парней с разных сторон. Никто правда не стреляет, пока Витя не снимает спешащего к сцепившимся командирам бойца выстрелом в колено. И вот на этом моменте, если раньше был кавардак, начинается гребаная вакханалия из криков, пулей мимо целей, потому что никто не хочет убивать первым, всплесков крови, пыли, лязга металла, скрипа берцев и молитв на арабском оказавшихся в эпицентре Скептиков. Те все еще связаны, поставлены на колени и теперь молятся, закатив глаза: точно парализованные кролики, брошенные в вольер к аллигаторам. Тарталья слышит громкие голоса и ругань, а еще то, как рикошетят пули, врезаясь в старые конвейера с оглушительным визгом. Тарталья спиной чувствует вибрации бегающих тел, перемежаемые выстрелами. Тарталья видит, как Ризли улыбается, вцепляясь в свой автомат, словно ребенок в единственную имеющуюся у него игрушку. Удручает, что игрушка — не раскрашенная пластмасса, как в детстве. Сталь под пальцами мертвая, холодная, потому что из нее пока не стреляли. — Какие-то вы… недружелюбные… парни, — сдавленно усмехается Ризли, впрочем не противясь чужому давлению и послушно ступая назад. А то вы тут добряки. Ну, по правде говоря, реально добряки: оборачиваться страшно, вдруг там уже готовые свои, но Тарталья почему-то уверен, а может всего лишь надеется, что никого еще не порешили. Перестрелки относительно цивильны до первого трупа — и к ним, перестрелкам, он тоже привык, к пулям и искоркам огня, но не к растекающимся после боя лужам крови. Их парочка уже относительно далеко от основной толпы, а автомат трясется от того, как его сжимают две пары рук. — Зат…кнись, — цедит Тарталья, экстренно думая, как бы ему вырубить противника по-другому. С выхваченным стволом не прокатило. Череп болит от того, как сильно внутри крутятся шестеренки, — Вы сами к нам припёрл… …А затем мир вспыхивает красно-черным, постепенно белея до оттенка кости. Непонятно как, когда, но понятно зачем сраный Ризли-Вриотесли отпустил автомат, сразу после этого ударяя кулаком в скулу. Боль расползается, горячая и звенящая, не оставляя ничего, кроме жажды рвать. — Я убью тебя, мудак, — понизив голос говорит Тарталья. Глаза широко распахнуты, взгляд обесцвеченный до пустоты. Оружие падает между ними с противным звяканьем деталей внутри. — Попробуй, парень. Не имеет смысла ничего, кроме зияющего впереди лифтового проема: после краха компании вынесли всё, даже железную коробку с лебёдкой и тросами, и теперь это просто идеально-квадратная дырка посреди зала. Наверху искрят подсвеченные жемчужной луной пылинки, похожие на дерьмовых ангелочков благоразумия. Он убьет его. Он разорвет. Он скинет его вниз, в шахту, и будет смотреть, как выступают из черного бронежилета обрубки костей, как краснеет мясо. Как расходится, словно вино в масле, под ним лужа крови. Но он же ненавидит кровь… Какая нахуй разница, если этот мудак его ударил? Перед тем, как познакомить свой хребет с шахтой лифта — благо, первый этаж — Тарталья взбешенной змеей кидается на Ризли, толкая в грудь. Под подошвами того хрустит бетонный обрыв, от души раздается громогласное «fuck!» В последний момент падающий в лифтовую прорубь Ризли успевает схватить Тарталью за лодыжку, и чувство падения сродне прыжку с парашютом без парашюта, когда сзади, в освещенной огоньками мгле цеха, попеременно вскрикивают солдаты: — Предвестник Тарталья! — Captain! Sir!

За семь минут до

Эта темнота… другая. Не такая, как около людей, какая-то гнетущая и пахнущая заводом, пыльным железом, ржавчиной. Эта темнота — перед глазами. Она липкая, тяжелая, душная и естественная, идущая изнутри: стоит бархатом под веками, пристает к мозгу в самом нутре черепа. Мышцы наливаются стеарином и застывают так, что не разогнуть. Эта темнота приклеивается к губке-мозгу, затекая в каждую бороздку или извилину. Хочется сплюнуть, во рту кровь, непонятно как туда попавшая. Выпрямить подвернутую под себя лодыжку. Выпрямиться, в конце концов, самому. В спину впивается орда камешков, что словно стремятся войти в его тело миллиардом крошечных стрел. Высота была не такая уж большая, как ощущалось при падении, но Тарталья не может поручиться, что он выжил: в затылке звенит, будто его приветствует хор Вальгалльских валькирий. И так он подает единственный признак жизни, на который сейчас способен. Гнется со вздохами в пояснице — и скребет подошвами по полу. Ладно, походу, все-таки выжил. Когда вернешься, купи лотерейный билетик. Интересно, что с британцем. Как там его… Из темноты доносится: — Как же хочется набухаться… Понимаю, мужик, — хрипит ожившая тварь в голове Тартальи: жаль, что удар не выбил ее прямо на этот пол, — Мне тоже. — Что пьешь? — Водку, конечно. — Предсказуемо, — низко посмеивается британец-капитан. — Я вот предпочитаю ирландский виски. Односолодовый. «Бушмилс». — И это я еще предсказуемый? Чего? Тарталья, напрягши бедра, вскакивает ровно наполовину. Затем боль простреливает весь позвоночник, с головы до копчика, и он оседает обратно, словно неловкая кукла. Кажется, он только что говорил с ним в полуотключке, и… Уже очухавшийся Ризли сидит на коробке впереди. Шахта лифта, куда они свалились — квадрат пять на пять метров, но вне ее здесь какой-то подвальный этаж. Опять сыро, пахнет: мокрая пыль. Сравнительно мало мусора, малолеткам-исследователям заброшек еще не пришла в голову идея скидывать сюда фантики, бутылки и шприцы, а потому из попадающегося под ногами только какой-то строительный мусор. Винтики, железки, болты, отсыревшие доски, гвозди. Кусок брезента у стены. Под ним все-таки виднеется яркая красная бумажка «Кока-Кола». Вездесущие малолетки. Ризли наклоняет голову к плечу и явно хочет поговорить; весь бронежилет у него в желтоватой пыли. — Рации сломаны, — кивает он. — Я перекрикивался со своими. С твоими — тоже. Минут двадцать, прежде чем они нас отсюда достанут на тросах. Тарталья рассаживается на заднице и упирает локти в колени. Запускает пальцы в волосы, щупая голову — лишь взлохмаченные пряди, которые скрипят от грязи, но крови, слава богу, не обнаруживается. Ризли, раздвинув ноги на коробке, следит за этим жестом, а затем ухмыляется и продолжает: — Все еще хочешь меня убить? — Было бы славно, — Тарталья цитирует мем и смотрит из-под спавшей рыжей преградой челки. Взгляд у него, как у зверя. — Я оплатить тебе пластыри, только не обижайся. Прыскающий смешок вырывается из груди. Оплатить он. Оплатить!.. Британец, что умело использует русское «вот» и «набухаться», но путается во временах — зрелище по меньшей мере прикольное. Найдя в себе силы наконец встать, Тарталья ковыляет до коробки, заменившей Ризли стул, и, потеснив того плечом, плюхается рядом. Реально плюхается. Нужно время, чтобы привести тело в порядок. — «Оплачу», — только и выплевывает он. — Правильно говорить «оплачу». Будущее время. От Ризли пахнет по-человечески: грязной после драки кожей, немного потом, тканью бронежилета и — какого-то хрена — чаем. На задворках растворяется свежий одеколон. Они одни в этом сраном подвале, и капитан английского спецназа так близко к нему, что Тарталья узнаёт, что он пользуется свежим, словно воды пролива Ла-Манш, парфюмом. Всё что угодно, лишь бы не кровь. Хорошо, что не кровь. — Перемирие? — ненавязчиво вбрасывает Ризли. И Тарталья отвечает, протягивая мизинец: — Перемирие. Временное. На этой коробке тесновато для двоих взрослых мужиков.

За тридцать секунд до

Шесть минут. Шесть минут — именно столько им потребовалось, чтобы провести самый глубинный в их жизнях анализ друг друга, и на силе притяжения, преисполненного ненависти и адреналина, придти к выводу. Парень напротив — неплохая кандидатура для одноразового секса. Плевать, что иностранец; может, даже к лучшему, между ними вся Европа, и вряд ли они когда-нибудь еще увидятся. Плевать, что они тут, типа, воюют за гребаный Артефакт и Орден скептиков: будь они оба неладны. На то, что сверху, отделенные с десяток метров бетона, бегают их подчиненные — тоже плевать. Проходит шесть минут, каждую секунду из которых они говорят, и по их истечении деревянный угол коробки мерзко впивается Тарталье в поясницу, пока Ризли раскладывает его на ней. Бронежилеты, объемные черные тряпки с кучей карманов, валяются где-то внизу, наслаждаясь компанией мусора и грязи; «потом самому стирать, но похеру», думает Тарталья — и коленки стискивают ребра Ризли сквозь оливковую тактическую водолазку. Собственные стянутые штаны болтаются на бедрах. Позор. Позор. Позор. Гадость. Сволочь. Ублюдок. Член стоит по стойке «смирно», как солдат на смотре, и Ризли, не меняя своего взгляда глаза в глаза, плюет себе на ладонь, прежде чем схватить Тарталью за хер. Он прогибается — и скулит, и возбуждение давит в яйцах, и затылок тащится по коробке. Как же хорошо. Отлично. Охуенно. Вриотесли, не смей останавливаться, сраный ты мудак. Шесть минут — и капитан Особой воздушной службы Великобритании дрочит ему в подполе старого завода, где его вообще не должно быть. Шесть самых конченых минут в жизни Одиннадцатого Предвестника «Чайльда» Тартальи. Кулак на члене движется с давлением здоровенного мужика-военного, но легкостью балерины. — Боевая рана? — присвистывает Ризли, пялясь куда-то вбок от точеного пресса. Кажется… Ах, да. Шрам. Очередной. Аппендицит в семь лет, и ближайшая к деревне Морепесок больница, в которой даже маску для наркоза обнаружили с трудом. Между правдой и пиздежом Тарталья выбирает кусать губы и толкаться бедрами вверх, в шершавый кулак. Если Ризли щас царапнет ногтем под головкой — он кончит без разрешения. Он, блять, серьезно кончит. — А-ага. Типа того… — У меня есть похожая, — зачем-то делится Ризли, элегантно работая запястьем, словно флорист, что собирает охеренно дорогой букет, — Пуля прошла навылет, поэтому крови много было. Мы с отрядом убегали по барханам Белуджистана, и бок мне зашивали прям на ходу. Обеззараживали знаешь чем? Ножом и зажигалкой. Стоит огромных сил не подкатить глаза — «пока ты валялся в детской больничке под наркозом, этот сраный британец носился по пакистанскому песку. Прояви уважение, малец». На члене набухают зеленоватые венки, а водолазка — своя, черная и легкая, — подкачена Тарталье под горло. Он даже думает, не сунуть ли ее себе в рот, потому что стонать, теша ризлевское эго, он не собирается — как вдруг чувствительные малиновые соски ему царапает щетина. Ризли кольцом из пальцев пережимает член у основания — и наклоняется, целуя Тарталье грудь. Это вообще реально? Это вообще что? «Запрещенный прием», мигает красной стоп-табличкой в мозгу, и он натурально вскрикивает. Позор. Сволочь. Ублюдок. Тарталья шипит, весь вскинувшись лопатками: — Ты что творишь?! И Ризли, уютно устроившись подбородком у него на груди, поднимает взгляд с хитрой полуулыбкой. Дно алюминиевой банки блестит, точно посыпали детским глиттером — такой же он сыпал Тоне на прическу в новогодний утренник в детском саду. Только кто сыпанул его капитану в глаза? — Отвлекаю тебя, — горячий мокрый язык лижет ребро. — От… ч-чего? Сука… — От этого. Вместе с покрытыми слюной пальцами в заднице приходит давление в пояснице. Ушиб пару позвонков при падении, но несмертельно — несмертельно, пока тебя всего не ломает: Ризли… не церемонится. Начинает сразу с двух. Тарталью тянет повозмущаться, но когда он уже готов лягнуть чужое бедро, словно норовистая кобыла, он вспоминает, у них не так уж много времени. Минут где-то десять? Под зажмуренными веками танцуют пылинки-ангелочки, и запах Ризли — пот, кожа, чай, Ла-Манш — стелется по слизистым носа. — Ладно, — прерывисто выдыхает он, не решаясь открыть глаза. Горячее дыхание жжет соски, — Ладно. Хер с тобой. Делай… что должен. Ризли посмеивается: — Not that I asked… И толкает пальцы дальше, в горячую глубину тела. В такт этой дешевой имитации фрикции Тарталья распахивает глаза; он хочет сконцентрироваться на том, как отлично ему дрочат, а не на жжении в заднем проходе: все-таки, слюна — херовая смазка. Надо запомнить. Хотя, конечно, нельзя отметать вариант с недотрахом — он отвык от ощущения чего-то в себе с последнего секса в Китае. Концентрироваться получается ровно семь секунд. Кулак Ризли летает вверх и вниз, а пальцы другой руки — вперед и назад. Он чертов чародей, если не путается в конечностях. Амбидекстр. На восьмой секунде «амбидекстр» тычет Тарталье в предстательную железу, и загустевшее темное пространство подвала прорезает скрип ногтей по дереву. Следом — громкий, протяжный, чистый на одной ноте стон. Всё, что ниже пупка сводит судорогой. Пальцы ног подгибаются в неснятых армейских ботинках. Запрещенный прием. Запрещенный, сука. — Hush! — Ризли забавно срывается на родной, когда нервничает, и это Тарталья тоже узнаёт, — Тише, Предвестник. Тарталья, неудобно вытянув шею, бросает взгляд вниз: туда, где орудует с его телом капитан. И замечает две вещи. Во-первых, у этого мужика охуенные пальцы без перчаток: в меру тонкие, крепкие, иссеченные белесыми обрывками шрамов, с округлыми костяшками. Подушечки мозолистые и чуть шершавые, но это лишь подстегивает. Эти пальцы также охуенно смотрятся на подрагивающем мокром предэякулятом стволе — а они оба, между прочим, без оружия! — и всё вроде бы нормально. Во-вторых. На левой руке у него кольцо. На безымянном пальце. Кольцо. Золотое, потертое временем, но видно, что не дешманское. Между сосками, истерзанными щетиной, у Тартальи холодеет со скоростью несущегося грузовика с поломанными тормозами. — Ты что, женат? — только и спрашивает он. И Ризли отвечает, дернув уголком губы: — Да, — вот так просто. Будто имя и звание свое оттарабанил, один в один. Разрабатывающие нутро пальцы разъезжаются в стороны наподобие «ножниц», а затем пропадают насовсем. Почти так же, как стояк Тартальи. — Хватит с тебя. У нас мало времени. Он чувствует себя каким-то… использованным. Хуевым, сломанным, грязным — от члена, ануса и до макушки — и звон ремня Ризли долетает сквозь море ваты. Тот пару раз хлопает Предвестника по голому бедру, а затем смеется: — Она лесбиянка. Тарталья швыряет в него удивленным взглядом. Ризли не снимает водолазку, только приспускает камуфляжные штаны, вытащив член — и тот у него… ну, конкретный. У самого края водолазки видна темная поросль лобковых волос, от головки до яиц, как бежевая новогодняя гирлянда, вьются вены. Ризли понимает, что Тарталья ничего не понимает: — Жена. Клоринда. Она лесибянка. Холодное схлопывается у Предвестника в груди с облегченным вздохом, но, силясь удержать лицо, он буркает в ответ: — Все вы там в Европе такие… Не то что мы тут. Православные. Всего лишь даем в жопу спецназовцам, надеясь никогда больше их не встретить. Черт, это ж даже «любовью» не прикроешь… Ризли командует ему держать разведенными ягодицы, и, пребывая все еще в легком полузабытьи, Тарталья послушно выполняет. Наверное, как-то так себя чувствуют сталкивающиеся в космосе галактики — у них тоже ровно ноль целых ноль десятых общего. Даже тварь в башке как-то смолкает. А затем Ризли впихивает в него член, и всё возвращается: улюлюкающая в радости «тварь», мир, умение дышать, тело и ненавязчивая боль от растяжения. Вроде бы, им даже кричат с «поверхности» парни, но они их не слушают. Тарталья царапает собственную же ягодицу ногтями и параллельно продвижению внутри набирает громкость. — Бля-я-я-ять. Ему отвечают пыхтящим: — Fuck. Мы уже фак, родной. Уже. Кулак и кольцо с члена уходят, оставляя его на растерзание шныряющего сырого воздуха; Ризли упирается в коробку по обе стороны от распятого внизу тела, и так ему открывается по-настоящему завораживающий вид. Полный бьютифул. Приятные судороги превращаются в струи лавы, что текут у Тартальи, по ощущениям, в брюшной вене вместо крови. Ему разом хочется кричать, шипеть, царапаться, умолять быстрее и отослать нахер. Ядреная смесь. Похуже водки с энергетиком, залитой «Бушмилсом». Когда до «поцелуя» яиц Ризли с задницей остается пару миллиметров, всё внезапно прекращается. Между телами суховато, потому что слюна — реально все-таки не смазка, но дело явно не в этом, задним числом понимает мозг. «Какого хрена, мужик?» «Вриотесли, ты придурок?» — Нужно говорить. Какой у тебя был позывной до того, как ты стал Предвестником? — Ты серьезно? — страдающе вздыхает Тарталья и даже дергает пару раз бедрами, пытаясь насадиться до конца. Не получается, — Зачем тебе? — Просто скажи. У Ризли от пота липнет к виску седая прядка, плечи под тканью водолазки напряжены, как у сраной римской статуи, и глаза полуприкрыты. Всё это нависает над ним, так и просится залюбоваться, и пока Тарталья не находит в себе сил не делать этого. Просто позывной? В обмен на трах на неудобной коробке в подвале, пока их люди ищут тросы, чтобы вытянуть на поверхность? Черт возьми, «Чайльд»-Тарталья-Аякс был создан для таких странных сделок. В животе все еще бесится огненный смерч возбуждения, сметая на своем пути всё. — …«Малец». Это правда. В четырнадцать взрослые дядьки не могли наречь тебя как-то круто, но «Мальцом» Аякс проходил недолго: два года. В шестнадцать стал «Чайльдом», заткнув взрослых дядек, сержантов в свои сорок, за пояс. Ризли, висящий над ним на вытянутых в идеальный канат руках, не выглядит удивленным. Тем не менее, смешок все равно пропускает. — Пф. Знаешь, я так и думал, — голова клонится вбок, а глаза наблюдают за подрагивающим в чужом горле кадыком. — Это ведь… «Kid»? Румянец заливает щеки кипятком, и Тарталья, прикусив губу, отворачивается. Ладонь Ризли совсем близко, немногим выше плеча, и если забыть, что внутри все еще покоится пульсирующий член другого мужика, можно подумать, что вы тут просто… Нет. Ничего другого, кроме секса, подумать нельзя — это не похоже ни на допрос, ни на исследование распятой бабочки: а о члене внутри забыть нельзя. — Иди в задницу, Вриотесли, — Тарталья раздраженно поводит плечом. И осознает. Черт. Надо было сказать «в баню». — Я этим и занят. Вдогонку к искрометной шутке Ризли двигает бедрами, и головка достает, кажись, аж до желудка. Тело коротит: в мозгу пусто, внутри — горячо, на шее заходится в истерике артерия. Если приложить пальцы и отсчитать, там наверняка получится на морзянке. «Не смей останавливаться, англичанин». Или: «я убью тебя». Тарталья кусает губы, заставляя их распухать и багроветь, а Ризли медленно выдвигается назад лишь за тем, чтобы через миллисекунду загнать внутрь с двойным рвением. Еще. Потом еще. И еще раз. С толчками из груди вылетают высокие вздохи и низкие постанывания, и дно коробки, их траходром на сегодня, аж скребется по полу десятком бродячих кошек. Темп набирается прямо-таки дикий, от которого у обоих саднят бедра, а между ног горячо, как в аду. Вбиваясь до хлестких, шумных шлепков кожи, Ризли наконец затыкается, отдавая всего себя процессу и параллельно забирая Предвестника до крохи. Хочется сучить ногами, но они противно соскальзывают, стоит члену упереться в губчатую «преграду» — и мир раскалывается, будто потемневшее от времени зеркало. Тарталья, закончив раздирать свои губы зубами в фарш, принимается надрачивать себе, но как у Ризли не получается: не мастер. Второй рукой обвивает сильную шею и сцарапывает в одну большую складку оливковую ткань на плече. Оказывается, разрушать Ризли вдвойне приятнее, пока он разрушает тебя. — Да, да, да!.. — рвется безумной мантрой с самых низов грудной клетки параллельно фрикциям, пульсации собственного естества в ладони. Тарталья уверен, что это — его маленькая сумасшедшая сансара. Каждое поступательное движение в заднице убивает его. Возвратное — воскрешает. Хор Вальгалльских валькирий нервно покуривает, отдыхая, по сравнению с тем, как пыхтит взмыленный Ризли: хрипло и утробно, теперь уж не распыляясь на слова. Будь этот мужик конем, выиграл бы любые скачки. Они пошло-уродливо-прекрасно синхронизируются, и теперь удовольствие сродне неконтролируемому приливу: причём всё, на что ты способен, — связанным ползать на берегу и видеть, как облизывает ступни подступающая вода. Именно так оргазм и приходит. Снизу. Прошивает микроскопическими, но ебанутыми разрядами снизу вверх, пробираясь по костям, мышцам, суставам и нервам. Тарталья кончает, выгнувшись, вскрикнув и не найдя слов; даже пресловутая русская матершина не выразит. Пару капель спермы попадают на матовую черноту водолазки — но похер, похер, похер… Мир глохнет секунд на пять, а затем слух возвращается, и перед глазами стоит белая акулья улыбка. Ризли улыбается, потому что ему больно: Тарталья, не щадя ни ногтей, ни чужой одежды, впился ему в плечо до трясущихся костяшек. Придурок. Ладно. Может, боль его лишь возбуждает. Хочется надеяться. После оргазма тело незаметно размягчается до состояния мясной кашицы, кости куда-то пропадают, но Одиннадцатый Предвестник не был бы Одиннадцатым Предвестником, преисполненным духом соревнований, если бы не довел Ризли до экстаза лично. — F-fuck… — хрипит за долгое время он, бросаясь в совсем уж сорванный темп, — Ты… узкий, «Чайльд»… Тарталья. Теплый. Последние толчки до опасности глубокие, но отступать уже некуда. Послав в ответ такую же острую улыбку, Тарталья сжимает член всем собой. Щурится. — Кончи, Ризли. Хочу это видеть. Удивление в глазах капитана проскакивает белой вспышкой. — Это ты имел в виду… когда сказал мне… «прощаться с яйцами»? Он правда так сказал? Ты правда так сказал? Наверное, просто тупой клич, чтобы отвлечь внимание — с тем же пафосом можно было крикнуть «доброе утро!» или «уверуйте в Господа нашего!» Тем не менее… — Именно это я и имел в виду, — внутренние мышцы буквально выдаивают Ризли, и волна какого-то детского, глупого азарта накрывает сразу после волны оргазменной: комбо, бля. — Давай. Будь хорошим мальчиком, капитан. Здесь не пахнет сыростью, ржавчиной, плесенью — нет, больше нет. Стены пусты от мозгов, а из криков лишь собственные, что умоляли драть без остановки. Есть концентрированный запах секса, что стоит у тебя в глотке невозможностью вздохнуть. Пот. Чай. Парфюм. «И это охеренно», думает Тарталья. Ризли, вжавшись в него, кончает в самой глубине, а потом валится, как покоренная крепость, по-военному стараясь отдышаться. На таком же взмокшем лице Тартальи цветет победная улыбка. Тепло, вязкость семени растекаются в животе, и с какого-то перепугу именно ты победитель в этом разгоревшемся бою в лифтовой шахте, и флаг капитуляции — в руках Ризли, в его сперме внутри тебя. Тарталья проходится языком по губам, смахивая слюну и кровь. Все-таки прокусил. Вкус железа снова во рту — и это тоже охеренно, потому что не под ногами в жирных красных лужах. Несколько мгновений ничего не происходит. Они просто дышат. Просто. Дышат. Ризли лениво ворочается, как с трудом проснувшаяся псина, и потирается лбом Тарталье о плечо — кажись, забыл все комплименты на русском. А потом Тарталья окликает: — Эй, — и вновь стискивает ребра коленками, всерьез угрожая наставить синяков. Ризли немного поворачивает голову, показывая, что слушает. — А какой позывной у тебя? Да. Самое время. Не «спасибо, мужик, запиши номерок» или «слушай, это было на один раз» — а позывной. Позывной! Какое тебе дело, Тарталья? Наверное, просто не каждый день трахается с такими, как сам. Интересно, как там дела с тросами. Не сдох ли кто из своих? На САСовцев… может, не прям-таки насрать, но все равно чужаки. Интересно, что делает капитан, когда гибнет кто-то из команды. Интересно… — «Герцог», — отвечает Ризли. И Тарталья довольно смакует: — «Герцог». Прикольно. Герцог и Малец потрахались в шахте лифта, свалившись туда после похерившегося плана по захвату Ордена скептиков. Библейская история. Ох. Бабуля, что все детство водила малолетнего Аякса в воскресную школу, не одобрила бы. Прости, бабуля. Это не я, это британцы — они тебе и так никогда не нравились… Чуть приведя в порядок вентиляцию легких и смирившись со спермой в заду, Тарталья принимается шевелиться, желая встать, однако Герцог, кажется, не разделяет потуг. Он горяч — во всех смыслах этого выражения — и тяжел, как может быть тяжел капитан Особой воздушной службы Великобритании. Таран из человека. Человек из тарана. — Эй, — снова зовет Тарталья. Ему ровно отвечают: — Дай минуту. Уже мягкий, но все еще спрятанный внутри тела член — странное ощущение. Не то чтобы противное. Просто необычное: и также просто Тарталья посмеивается. — А. Понял. В твоем возрасте такие нагрузки — это, конечно, да… — в спину впивается несколько щепок, добавляя соли к и так покоцанной спине. Будет болеть. Всё будет болеть, но Тарталья смиряется, укладываясь поудобнее под человеком-тараном с запахом пролива Ла-Манш. — У тебя минута, старичок-Герцог. Потом к нам спустятся. Вы вообще знали, что хватает и минуты, чтобы привыкнуть к зажимающему сверху телу? Нет? А Тарталья вот привыкает.