Тушение огня бензином

Чан молча нажал на кнопку пульта. Рот Хенджина расплылся во влажной дребезжащей улыбке, глаза заблестели слабыми слезами, он уставился исподлобья прямо перед собой и пропищал: «Мам...» Чан скосил взгляд на монитор с трансляцией, окинул мягкий нос, плавную линию губ и резкий разрез глаз: мать Хенджина на экране смотрела на сына твёрдо, но с твёрдостью в её взгляде смешивалось решительное, любовное принятие. По первости оно утягивало Чана вглубь, находило лазейку в его беспристрастности и вползало в нее слизнем, пухшим от влаги Хенджиновых слез, когда Чан переводил глаза с неё на него. «Хенджин-а, ты всего-то не понял моей просьбы...» — На экране она скользнула в своём домашнем сарафане к Хенджину и погладила его по волосам. — «Ты от этого не станешь для меня идиотом. В следующий раз просто переспроси.» Хенджин в кресле глухо взвыл, утирая сопли салфеткой, Чан покосился на время: до завершения виньетки оставалось 30 секунд. На эти 30 секунд приходился пик, когда Хёнджин отпускал воспоминание: его грудь опускалась, плечи, схваченные болезненным напряжением, оседали на спинку кресла, плач из захлебывающегося переходил в лёгкие молчаливые слезы, лившиеся по его раскрасневшимся щекам, унося с собой остатки горечи, не уходившие от него много лет. На 21-й секунде из 30-ти Хёнджин поднял на него взгляд. Его ясность схватила Чана за грудки, и приковала к себе, как будто задача контролировать обстановку в комнате стояла перед Хёнджином, а не перед Чаном. Чан стиснул зубы, удерживая тяжёлые звуки своего дыхания на громкости, не долетавшей до Хенджина, и нажал на кнопку «next». Глаза Хенджина закатились и закрылись, он запрокинул голову на спинку кресла и распахнул ноги, выпустив из глотки высокий невесомый стон. Подавив волну мурашек, расплескавшую в животе едкую и липкую жижу смущения, смешанного с боязнью влезать глубже, Чан оторвался от него и посмотрел на экран, где Хенджин в своей фантазии лежал на мятой постели под своей одноклассницей. Отпечатавшийся перед внутренним взором Чана образ его изогнутой спины и раскинутых длинных ног лёг на картинку на экране, сливаясь с ней контурами. Рука девушки на экране расстегнула форменные брюки Хенджина и схватилась за его член, ее губы оставляли на шее Хенджина старательные пятна засосов. Хенджин рассказывал Чану, что у них обоих в головах в тот момент висела мысль о том, что эти пятна завтра должны будут видеть все в школе, эти пятна завтра должны будут обсуждать все в школе, их обоих по коридорам должны будут провожать сальной похвалой и мелкой завистью, её подруги должны будут хихикать, спрашивая, как у него с языком, а его друзья, – о которых он подзабыл, как о мелкокалиберном ночном кошмаре, к тому моменту, как попал к Чану – будут хлопать его по плечу и интересоваться: «Ну как, глотает?» Чан отлепился от трансляции и перетащил взгляд на Хенджина, неловко вздрагивавшего в кресле, впав в состояние себя шестнадцатилетнего, лишённого изящества и плавности, которые пришли к нему по мере взросления и привыкания к собственному телу. Чан едва заметно поморщился: перед глазами у него всплыли предыдущие проживания этой виньетки. В первый раз Чан взмок, глядя на то, как Хенджин на экране обессилевшими руками порывался столкнуть с себя прижавшую его к кровати девушку, онемело давя из себя каждое движение, а провода, отходившие от датчиков на груди Хенджина в кресле, болтались из стороны в сторону под рывками его судорог. Чан взлетел тогда с места и, перекрикивая визг мониторов и заходящийся плач Хенджина, уперся дрожащими руками в подлокотники, приблизился к его измазанному влагой лицу и прорычал сквозь зубы предупреждение: сеанс должен быть прерван за высотой риска здоровью клиента. Хенджин держал глаза зажмуренными, вцепившись в подлокотники у рук Чана, и не давал ответа, как будто бы Чана возможно было заставить отстать, если игнорировать его достаточно долго. «Ты сдохнешь на этом ебаном кресле, если я сейчас не остановлю машину,» — прорычал Чан, и осёкся. Хенджин выстрелил в него исподлобья ясным и исполненным решимости взглядом. В Чане подкосилось что-то от коленок до самой груди. После сеанса Хенджин курил на балконе, не остекленном и пыльном от осыпавшейся штукатурки. Сигареты остались на квартире от одного из клиентов Чана, а Чан терпеливо ждал, неподвижно наблюдая за его фигурой со своего места в продавленном кресле, которое пружинами прожимало его задницу порой так, словно на ней не было мяса. Чан ждал, неподвижно наблюдая за его фигурой: за тем, как он хмурился в бледном зимнем солнце, за тем, как прятал сигарету от порывов сухого ветра, за тем, как его уязвимый и тёмный взгляд будто уходил за границу малонаселенного спального района, — и в голове Чана вопросы превышали по количеству ответы, грозясь вылиться за борт до того, как придёт время для разговорного сеанса. В десятках мегабайт университетских конспектов Чана хранилась с первого курса четкая схема, по которой терапевт-переписчик должен выстраивать сеансы. «Первый ― всегда ознакомительный. На первом сеансе терапевт-переписчик обязан зафиксировать проблему (или проблемы), с которыми к нему обратился клиент, а также пул воспоминаний, с которыми, по мнению клиента, предстоит работать. Второй сеанс ― конкретика. Терапевт-переписчик в течение сеанса подключается к воспоминаниям клиента с помощью устройства просмотра и переписи, отсматривает неотфильтрованные версии воспоминаний, поданные клиентом, и фиксирует их детали или сюжеты, которые клиент хотел бы изменить. Между вторым и третьим сеансом терапевт самостоятельно проходит стадию анализа своих способностей: считает ли он себя достаточно компетентным для того, чтобы взяться за кейс клиента, если да, то какие шаги в перезаписи воспоминаний он планирует предпринять для достижения желаемого клиентом эффекта. На стадии анализа составляется также предварительный список сложностей, с которыми терапевту возможно предстоит столкнуться в работе с клиентом. Третий сеанс ― ключевой в начале работы. Терапевт и клиент впервые становятся вместе перед воспоминаниями клиента. Основная задача третьего сеанса ― переписать минимальных размеров фрагмент из приведенного клиентом пула, и отследить реакцию клиента на устройство переписи. Четвертый сеанс ― краткий, разговорный. Выстраивание конкретной последовательности работы с воспоминаниями на основании желаний клиента и рекомендации терапевта. Пятый сеанс ― непосредственное начало работы над перезаписыванием воспоминаний. Шестой ― разговорный. Подведение итогов пятого, в котором терапевт фиксирует, каким образом перезаписанные воспоминания (не более трех, за пятый сеанс) усвоились в сознании и подсознательном клиента. Далее последовательность повторяется. Сеанс ― перезапись. Сеанс ― обсуждение.» Чан сморгнул, вернувшись взглядом к Хенджину, который на экране уже вошёл в девушку, а в кресле — невольно постанывал, мелкими рывками вторя своим скованным толчкам из трансляции. До окончания виньетки оставалось 45 секунд. Чан сжал пальцы на подлокотнике, просчитывая, что могло бы произойти за столь немалый для трансляции срок. Подсознательное Хенджина могло взбрыкнуть против вторжения, вывернуть благополучные образы в насилие, отрастить образу девушки щупальца и пасть с сотней клыков, которые порвали бы его в клочья, ввести нового персонажа из его прошлого, под чьим надзором невозможно оказалось бы остановиться, парализовать Хенджина, срастив его с постелью, или с её телом, и оставить в лимбе — Чан дёрнул головой на громкий выдох облегчения. Хенджин обмяк, согнувшись в кресле. Из-за руки, прикрывшей его лоснившееся от пота лицо, донёсся победный смешок. Чан всматривался в него: в тощий серебряный браслет, съезжавший по запястью вслед за рукавом, в торчавшую сухую кутикулу на большом пальце, в раскрасневшиеся щеки, в пережженый, мокрый блонд на висках, и замыленный не вытекшей слезой глаз. Едва: «Что ты чувствуешь?» собралось сорваться с его приоткрытых губ, Хенджин вскинул голову и озарил его широкой улыбкой. Чан моргнул, покосился на законченную трансляцию, зависнув пальцем над кнопкой replay. Следующий сеанс был разговорным. — Опиши, пожалуйста, воспоминание и твой образ в нем. — Чан сложил руки на коленях и выпрямил спину, вернувшись взглядом к лицу Хенджина. Тот поднял вверх большой палец, зажимая зубами нижнюю губу. — Все получилось, как должно было. — Попрошу подробнее, — Чан склонил голову в сторону. — Ну... У меня был отличный первый секс. — Он подполз чуть выше по сиденью. — Я не почувствовал страха. — он кивнул головой, отведя глаза в сторону. — Было только желание, расслабление... — Как думаешь, в каком качестве ты себя проявил в новой версии? Смешок Хенджина дрогнул, Чан ловил брожение его взгляда по потертому линолеуму и тонким, сероватым обоям. — В качестве... Ну я не лох теперь... Наверное? — Не совсем понимаю. — Я имею в виду, я проявил себя как... Как человек, не пугающийся интимного контакта. И как средней паршивости любовник. Но для шестнадцати лет сойдёт, наверное. — А «человек, не пугающийся интимного контакта» — он какой? — Плечи Чана напряжённо заныли. Хенджин помолчал, уставившись в угол. — Смелый. Открытый. Любящий себя. И других тоже. Может быть. И раскрепощенный. Сексуальный, — слово выкатилось по языку Хенджина, как открутившийся шарик пирсинга. — Свободный. — Он наконец поднял на Чана глаза, его лицо приняло ровное выражение, и лишь уголок губ приподнялся вверх в жесте остывающего сожаления. В груди Чана что-то сползло вниз, как сухое полотенце, брошенное в стену. Он поймал взгляд Хенджина, сдерживаясь, чтоб не надавить. — Ты чувствуешь себя таким теперь? Хенджин хмыкнул через нос, уголок его рта приподнялся чуть выше: сожаление застыло в иней ожесточённого разочарования.