На книжной полке

      Торжественное обручение стало судьбоносным этапом их жизней. Планируя бракосочетание, Джин и Джун вдохновенно продумывали каждую мелочь, чтобы церемония стала отражением их чувств.       В памятный весенний день свадьба началась с семейного круга в гостиной Холланд-хауса. Джин был очарователен в пудрово-розовом костюме и с нежнейшим венком из роз в облаке волос. А Джун пылал от страсти в безупречном темно-сером костюме, источая аристократическое благородство.       Альфа поклялся в вечной любви и защите. Омега с трепетом ответил столь же пылкой клятвой, обещая стать самым верным мужем и другом. Присутствующие утирали слезы от чистого счастья этих существ.       После символической церемонии молодожены отправились к открытой карете, чтобы окончательно скрепить союз в церкви. Под возгласы толпы Джин покинул особняк Холланд-хаус, осыпаемый цветами, в новом, возвышенном качестве.              В церкви их ждал обряд бракосочетания перед Богом. А после — медовый месяц в сельской глуши…       В ту ночь, когда они остались наедине, как супруги, атмосфера была полна трепетного ожидания. Джин затаил дыхание от исходящего от Джуна запаха силы. Они замерли в сладостной неподвижности, слыша лишь ритм своих сердец. Больше не требовалось слов — души воссоединились в нерушимый союз. Когда поцелуй разомкнулся, Джун ласково убрал растрепавшиеся волосы за ушко омеги. Его глаза сияли счастьем. Он с трепетом понес Джина к брачному ложе, ставшему навечно их гнездом.       В ту ночь союз Джина и Джуна окончательно скрепился воедино, и они растворились в совершенном счастье двух любящих людей, неразрывно связанных душой и телом. Какие бы бури ни ждали их впереди, в этот миг над влюбленными воссияла вечность — чистая и нерушимая, подобно сиянию первозданных звезд.

***

      Когда забрезжил рассвет, Джин пробудился в объятиях альфы, ощущая на своем теле сотни нежных поцелуев. Окутанный домашним теплом, он впервые осознал себя по-настоящему дома, в надежном гнезде супружеской любви. С изумлением омега постиг, что больше не одинок — отныне у него есть опора и поддержка до скончания веков.       А Джун, словно угадав его мысли, тихо пророкотал и крепче притянул к себе свою самую драгоценную добычу. Припав губами к макушке Джина, он медленно повел носом по его распущенным локонам, вдыхая дурманящий запах мускуса и роз. — Доброе утро, моя радость, — пробормотал он хрипло, не открывая глаз. — Какое счастье проснуться и знать, что ты теперь вечно рядом.       Джин закатил глаза, но тут же забылся в блаженстве, когда Джун обвил его атласную талию крепкими руками. — Ну да-ну да, папочка, — промурлыкал он игриво. — Так что, ты не дашь мне теперь и шагу ступить, да?       Альфа лишь многозначительно усмехнулся и припал к его шее жадными поцелуями. Джин забылся в истоме, бессильно млея под его напором. — О нет, птичка моя, теперь ты навеки в моей клетке…       И они вновь забылись во сне в тесных объятиях, утонув в постельном тепле ленивого дня. Джун нагревал всем своим существом хрупкое омежье тело, баюкая его под грудным ворчанием, подобно ребенку. А Джин замирал не в силах шевельнуться от блаженной неги, ни о чем больше не тревожась.       Так и потекли их дни, медленно и безмятежно, в нескончаемой сладости супружеского гнезда…

***

      Через несколько недель, когда молодая чета вернулась из деревенской глуши, где провела медовый месяц, Джин объявил, что он возвращается к работе над романом, ведь нужно взрастить этот плод его неугомонной фантазии. — Ох, это чудесная новость! — всплеснул руками Джун, поспешив обнять томного омегу. — Мой мастер наконец вдохновился! Я не могу дождаться, чтобы вкусить все соблазны твоего романа сполна!       Джин игриво закусил губку, бросив на мужа лукавый взгляд исподлобья. В его глазах сверкали озорные чертенята. — Не торопись, книжный монстр! Я понял, наконец, как должен выглядеть мой роман и попробую нечто… Особенное. — Ах, вот оно что? — альфа приподнял бровь, с милой полуулыбкой взирая на выходки своего беспокойного дражайшего супруга. — Да-да! — И что же за пламенный сюжет ты вызвал к жизни, омежка? — Джун игриво пощекотал его под подбородком, заслужив лукавый хохоток. — О, ты просто не представляешь! — Джин отвернулся, задрав носик, но очаровательно заалел от удовольствия, будучи не в силах скрыть воодушевление. — Я всё же напишу о настоящем хулигане-омеге, чья жгучая душа не знает удержу! Он готов бросить вызов любому на своем пути. В том числе и самому недотроге-альфе-ботану из тех, что торчат по библиотекам с фолиантами! — Омега-хулиган и альфа-ботан? — Джун озадаченно сдвинул брови, но Джин лишь судорожно закивал, горя энтузиазмом. — Да-да! Но вот незадача — после одного примечательного происшествия их судьбы переплетаются. И все идет кувырком. Ну, как, занятно? Настоящий бунт чувств и эмоций, никаких гнилых условностей!       Джун окинул взглядом первые строчки рукописи, где уже угадывались дерзкие очертания сюжета, и не сдержал довольной усмешки: — Ох, омега, мне чудится чрезвычайно бурное и страстное действо! И ты, как всегда, являешься его вдохновителем и двигателем… Как знать, может, это будущий шедевр?       Джин кокетливо потупил взор, но клубок восторга уже вспыхнул внутри него праздничным фейерверком. Да, на этот раз он выплеснет в свой роман все свои душевные метания и порывы!       Вскоре омега с жаром принялся творить свою дерзкую сказку о необычной любви — «Неомегу».

***

      Джин буквально не вставал с постели, и теперь в одной из комнат дома обосновался вечно взъерошенный и манерный омега-писатель, упорно корпящий над своим бессмертным творением. Бесконечные ворохи листов покрывали простыни и подушки супружеского ложа. Беспорядочно разметанные чернильницы то и дело роняли причудливые кляксы на пол. А по углам гнездилась целая стая выношенных гусиных перьев — верных спутников вдохновения. В этом хаосе писчих принадлежностей и различалась лишь макушка Джина, склоненная над очередным набросанным листом. С причудливо-нахмуренным лбом он то писал, то зачеркивал, то вновь припадал к бумаге в исступленном порыве духа.       Джун, напротив, был истинным благоговейным созерцателем творческого процесса. Каждое утро он проворно вкатывал в их супружескую обитель маленькую тележку и расставлял на ней великое множество чашек с ароматным кофе, бутербродов, ломтиков лимонного пирога и прочих омежьих лакомств. А после весь день, убаюканный перестуком пера да тихим ворчанием Джина над особо строптивой фразой, преданно сидел возле своего любимого сочинителя, то протягивая ему новый листок, то услужливо подливая кофе в опустевшую чашку.       Ибо для Джуна быть свидетелем каждого витка гениального творческого процесса своего дражайшего омеги было истинным наслаждением, достойным самых утонченных духовных радостей. Часами, забыв обо всем на свете, он жадно наблюдал, как хрупкие руки Джина порхают над бумагой в судорожных метаниях, выписывая каракули строк за строками. Как он бессильно роняет голову на подушку то ли в изнеможении, то ли в вознесенном экстазе. Как закусывает губку в нетерпеливом раздумье, досадливо хмуря лоб в изгибах мыслей.       Для альфы это было всё равно, что созерцать творение великого мастера на пике его вдохновения и гения. Каждый новый штрих вырождал в его восторженном сердце настоящие бури эмоций. Но недаром говорят — художник беспощаден к себе в часы рождения шедевра. И роды, которые омега Джин испытывал над каждой строкой своего творения, порой походили на мучительную агонию.       Бывали дни, когда он впадал в настоящее отчаяние из-за того, что горячо любимые им строки внезапно начинали казаться плоскими и ничтожными. Тело бессильно обвисало на перинах, сотрясаемое тихими рыданиями. Альфа с тревогой внимал безутешному плачу, испещренному сбивчивыми «Никогда!.. Никогда не напишу ничего достойного!», и с состраданием принимался гладить бедного омегу по растрепанным кудрям, приговаривая: — Ну-ну, радость моя, так бывает у всех гениев в часы их страданий! Чем больше мука — тем слаще будет награда, обещаю тебе. Твой Тэ и я верим в тебя до конца.       И лишь упоминание о долгожданной книге и её главном герое понемногу приводили мятущегося Джина в чувство. Он возвращался в ложе с новыми силами, с еще большим упрямством погружаясь в безднах своего вдохновения.       Часто, потеряв всякий стыд, омега начинал разыгрывать на пробу целые сцены из книги, меря комнату свирепыми шагами и декламируя написанное вслух. Джун хранил благоговейное молчание, впитывая каждое слово подобно губке. А в паузах с задумчивым видом отвечал: — О да, это прекрасно, как всегда, моя звездочка! Разве что фразу о ссоре немного укоротить, а поцелуй наших Тэ и Гука описать поподробнее…       И Джин, кивнув и обдав его ласковым взглядом из-под ресниц, вновь погружался в свой манускрипт, то хихикая, то морща лоб, то задумчиво посасывая кончик гусиного пера. У Джуна перехватывало дыхание при виде беззаветной преданности омеги своему делу, и он еще крепче влюблялся в своего прекрасного безумца.       А в дни, когда слова текли из-под пера особенно плавно и вдохновенно, Джин порой впадал в настоящий творческий экстаз. Он наслаждался полнотой счастья, доступной лишь истинным гениям в мгновения озарений. И тогда, опьяненный собственным даром, кричал Джуну через всю комнату, уже не различая границ реальности: — Альфа-Альфа! Ты просто обязан это прочесть! Выслушай же, что я сочинил, — и альфа слушал.

***

      Джин наигранно хмурится и по-детски надувает щечки. В его ореховых глазах заблестело озорное хулиганское пламя, так хорошо знакомое его альфе, он всегда таков в споре. — Что ты хочешь сказать, книжный монстр? Мой Тэ не самый крутой омежка во всем квартале?       Он встает и грациозно выгибается, с вызовом расставив руки на пухлых бедрах. Его халатик чуть приоткрывается, позволяя Джуну украдкой полюбоваться округлившимся животиком и мягкими изгибами тела. — Видал бы ты, как он спас их от неминуемой гибели в яме! Все ему приходится делать самому, а все из-за своего ботаника-альфы, чтоб его…       Звонкий голос Джина вдруг смягчается, и он бережно гладит живот, виновато заглядывая Джуну в глаза исподлобья: — Ох, прости дорогой. Я не со зла, ты же знаешь. Просто описываю героя, как есть…       Тот лишь молча кивает, с обожанием любуясь своим драгоценным омегой. Разве можно сердиться на такое очаровательное буйство красоты и жизнелюбия? — Ничего-ничего, моя радость. Твой роман — твое творение, я ничего не имею против. Лишь бы Тэ в итоге был со своим Гуком…       Джин хихикает, вновь присаживаясь на кровать и игриво болтая покачивающимися в воздухе ногами: — Ну что ты! Как он может быть с кем-то другим, когда Гуки каждый период его жизни с ним? Он ведь и с силами помогал, и с трудностями, а потом он же одаривал самыми сладкими поцелуями…       Джун замирает, не сводя с него горящего взгляда. В груди вскипает знакомое вожделение, заставляя забыться. С диким рыком он рывком подминает его под себя, жадно впиваясь в пухлые губки исступленным поцелуем.       Джин лишь судорожно стонет в ответ, обвивая ногами бедра мужа. На миг его руки бессильно царапают простыни, прежде чем вцепиться Джуну в плечи, притягивая еще ближе.       Альфа жадно накрывает его своим весом, бесстыдно терзая губы и запуская ладони под халатик, к животику. Это единственное, чего он не может коснуться так безудержно, как жаждет его плоть.       Джин выгибается в его объятиях, шалея от наслаждения. Но вдруг отрывается от его губ и кокетливо щурится с лукавой ухмылкой: — Ох, кто-то опять заигрался, книжный монстр! Ты ведь опоздаешь на работу, давай-давай, живенько вставай!       Джун прекрасно знает этот его игривый тон и с рычанием спускается к его шее, припадая жадными поцелуями. Омежьи феромоны вышибают из него остатки здравомыслия. — Моя работа прямо здесь, перед моим носом… И ты не отделаешься, маленький развратник!       Джин только вновь хихикает в ответ и запускает пальцы в его отросшие волосы, судорожно хватая ртом воздух.       Так они и проводят день, воротя простыни по самую ночь. После чего Джин в мягком изнеможении погружается в сон, а Джун еще долго не может прийти в себя, завороженно любуясь его умиротворенным лицом. Ангельское выражение лица так не вяжется с хулиганскими изгибами приоткрытых уст и растрепанными спутанными волосами.       Чему быть — того не изменишь. Джин всегда будет его своевольным омежкой, в котором единым потоком бурлят наглость и нежность, страсть и безупречное благородство, озорство и преданность. Тем Джином, которого альфа так страстно любит и жаждет удерживать в своих объятиях, не позволяя ни единой душе отнять его целиком.       Джун со вздохом прижимается лбом к его виску. — Ох, что же ты делаешь с моим сердцем? Как выжить рядом с таким неуемным и опасным омегой?..       И в ту же секунду ощущает, как в ответ его из животика мужа пихают. Будто бы маленькое создание уже вступается за своего несносного папу, негодуя.       Альфа лишь тихо смеётся, нежно поглаживая мягкий живот. На сердце разливается умиротворение. — Оу, значит ты тоже борец, как я погляжу?! Что ж, я буду готовиться, сынок. Чувствую, на отцовском пути меня ждут нелегкие деньки!

***

      Наконец, в один из знойных вечеров, омега откинул перо и горделиво потряс перед мужем последний лист рукописи: — Все, альфа! Я поставил финальную точку! Мой роман окончен и готов предстать перед светом.       Джун внимательно прочел виртуозный росчерк последней фразы в томном сумраке комнаты. На его глазах проступили слезы умиления. Медленно опустив рукопись, он с благоговейной нежностью взглянул на взъерошенного, но сияющего самодовольством омегу. — Джин… Это невероятно! Я не могу подобрать слов, чтобы описать, как потрясен твоим творением. «Неомега» — это нечто совершенно особенное, ни на что не похожее. Теперь я понимаю, отчего эта книга высосала из тебя столько сил, но результат того стоит!       Он порывисто обнял дрожащего от восторга Джина, осыпая поцелуями его влажный лоб. — Ты будто заново открыл мне целый мир, мой мастер! Твой Тэ, этот бесшабашный омежий хулиган, похитил мое сердце так же, как и его альфа Гук. Ох, как же счастлив я, что могу быть твоим первым читателем!       Джин расплылся в сияющей улыбке, млея от похвал обожаемого альфы. Он потерся щекой о его грудь, слегка царапнув ворсинками шершавой от исписанных чернил щеки. — Правда, хорошо вышло? Мне и самому кажется, что это так. Ох, я так долго вынашивал эту затею в своей душе! Но лишь когда я встретил тебя, мой замечательный альфа и сам узнал всю полноту любви и страсти, я смог окончательно вылепить эту историю.       Он исполнен гордости заправским жестом отбросил со лба прядь волос. — Да, это настоящее буйство порывов и эмоций, в котором весь огонь нашей связи обрел свободу! Моему Тэ я отдал всю нашу безудержность и жажду приключений. А Гуки — твою глубину и благородство, так тонко уравновешивающее мой нрав. В их персонажах мы обрели очищение и свободу изъянов, преображенные в лучшем свете!       Джун согласно замурлыкал, зарываясь губами в его шелковистые кудри: — Я весь ваш, мои маленькие строптивцы. И в жизни, и в вымысле!       Омега прижался к нему крепче, излучая благодарное обожание: — Ах, я чувствовал это с каждой написанной строчкой. Это наше совместное детище, милый Джун-и! И оно не будет последним.       Джин поднял на него лукаво сверкающие глаза и уже открыл было рот для новой шутливой репризы, но альфа опередил его, вдруг отстранившись и всплеснув руками: — Твое творение должно увидеть свет, радость моя!       Он озорно припечатал указательный палец к кончику омежьего носа. Сияющий Джин с готовностью закивал и повис в крепких объятиях мужа, доверчиво приникая щекой к его плечу.

***

      Джин входит в издательство, придерживая рукой свой уже заметный животик. Его гибкий стан едва прикрыт легким пальто, на щеках играет озорной румянец. — А вот и я, непутевая штучка в самом соку! — звонко возвещает он, игриво обмахиваясь веером.       Чимин приветственно поднимается в кресле, широко раскрыв объятия: — Ох, да это наша сорвиголова заявилась! Джин-и, Джин-и, ну как ты, моя радость?       Омега ничуть не смущается, обнимает Пака, а после бесцеремонно плюхаясь прямо на край стола перед издателем. — А ты как думаешь? — он игриво болтает ножками, демонстрируя тугую выпуклость под шелком. — По мне похоже, что я сижу без дела?       Чимин лишь посмеивается в ответ, качая головой. — Ох, ты — бесенок! Я смотрю, и наследничек у тебя на подходе… — он ласково поглаживает его коленки, пока Джин переводит дух и свежий румянец на щеках демонстрирует. — С таким-то папой, как ты, он наверняка станет маленьким и милым хулиганом.       Джин игриво прищуривается, закусив губку. — Ох, не наговаривай на бедного Тэхёна, пока он не родился! Он, между прочим, совсем не буян и хулиган, а смирный малыш, — Джин гладит ладошкой живот. — Да нееет?! — Чимин картинно всплескивает руками. — Неужели он пойдет в благородного отца с его книжками? — Эх ты, циник! — Джин наставляет на него веер и легонько шлепает в грудь. — Ты так вообще обещал, что из издательства уйдёшь и с головой в детские дела уйдёшь… И что я вижу? Ты здесь, а не твой альфа…              Чимин присаживается и откидывается на спинку кресла и задумчиво смотрит в потолок, с улыбкой вспоминая о альфе. — Юнги, он просто ангел во плоти, вот честное слово, — Джин слушает с живым интересом, не сводя глаз с друга. Тот продолжает с нежной улыбкой: — Видел бы ты, как он возится с нашей крошкой Сонён! Это просто что-то невероятное. Такой же суровый, как и всегда, но стоит к ней прикоснуться — сразу тает, как весенний лед, — Чимин вдохновенно всплескивает руками. — Представляешь, каждый вечер он сам купает нашу девочку! Выстраивает гору полотенец и салфеток, бережно опускает её в воду. А какие нежные колыбельные ей поёт, Джин-и! Этот хмурый огр превращается в ручного котёнка. Причём песенки все сам складывает, никаких сборников, ох уж этот романтик.       Джин заворожено прикрывает ротик ладошкой: — Ах, как это мило! Наш Юнги — настоящее сокровище!       Чимин лишь смеётся, закатывая глаза. — Да уж… Порой я просто теряюсь среди этих одеялогор, из которых он строит гнезда. Он так старательно заворачивает каждый уголок, перестилает после каждого сна. Уложит нашу принцессу, как куколку, начнёт напевать своим бархатным басом. А стоит мне подойти — так и замрёт, сверкая гордыми глазами: «Видишь, как надо?»       Джин тихонько похихикивает, прикрывая рот веером. Его глаза сияют от умиления: — Ах, какой замечательный отец для твоей Сонён! Я так горжусь вами! — он бережно поглаживает рукой свой животик. — Не могу дождаться, когда же мой Тэхён окажется на руках у отца! Джун так жаждет этого момента. Уверен, будет точно так же вить гнёзда и выть колыбельные над его кроваткой.       Чимин согласно кивает, бросая тёплый взгляд на выпуклость под блузой друга: — Да уж, от Джуна ничего иного и ждать не приходится. Этот книжный хомяк запросто растает от одного взгляда своего дитя. Да что там, он наверняка и сейчас млеет при мыслях о нём!       Оба друга переглядываются и прыскают со смеху, представив трепетного альфу в роли заботливого папочки. Джин прикрывает лукавую улыбку веером. — Ох, обязательно запишу все его потуги в книге воспоминаний! Это будет воистину бесценно для наследства малыша.       Чимин одобрительно кивает, и они вновь хихикают, заразительно радуясь трогательным отцовским заботам своих суровых с виду альф. А затем Чимин подмигивает омеге и возвращается к рукописи, перебирая исписанные страницы. — Что ж, давай-ка приступим к твоему творению, дорогой! Ни один герой в мире не сравнится с нашими альфами, но я с нетерпением жду знакомства с твоим хулиганским омегой. Уверен, книжка окажется воистину незабываемой!       Джин лишь звонко хохочет, запрокинув голову, и Чимин не может налюбоваться его чудесно алеющими щечками и блестящими глазками. — Ох, я же с самого начала хотел сделать его настоящим оторвой. Тут тебе и проказы, и похождения, и любовь, конечно… — Любовь? — вскидывает брови Чимин, и Джин лишь самодовольно ухмыляется. — А-то, как же! Ты полагаешь, я стал бы писать упаднический роман о хулигане без любовной истории? Ох, а какой же там альфа!.. — Эк ты завелся, бесенок! — добродушно хохочет издатель, похлопывая рукописью по ладони. — Даже любопытнее становится, кто же произвел на тебя такое сильное впечатление.       Джин вспыхивает еще жарче и бросает на Чимина возмущенный взгляд из-под ресниц. Но веером размахивает уже не так бойко. — П-просто прочти эту рукопись, как следует… И тогда поймешь! Вот увидишь, какого прекрасного героя я создал!       Чимин вновь дружелюбно подмигивает, принимаясь разматывать шнурок вокруг потрепанного романа.       А у трепетно замершего Джина на глазах вдруг выступают капельки слез — столько нежности разливается в его груди, стоит ему только прикоснуться к своему детищу. — Помню, ты задался целью показать нам, как истинные страсти и чувства прорастают из самой гущи городских низов? Помилуй, какая крамола для застенчивого омеги!       Джин высунул кончик языка, озорно сверкая глазами. — Что ты, какая крамола? Разве мой Тэ — не истинная бриллиантовая крохотулечка, которой можно только восхищаться?       Он припал к Чимину совсем близко, почти касаясь его носа кончиком своего. — Только представь, дорогуша: мой юный хулиганчик наталкивается на альфу из высшего общества по имени Гуки — ты только вслушайся в это имечко! И этот ботаник-зануда отчего-то внезапно становится единственным, кому Тэ может довериться в целом мире!       Чимин разинул было рот, но омега уже мчался дальше, возбужденно расправляя полы своего пиджака. — Ох, чем только не станут сталкиваться эти двое. Но при этом у моих героев разгорится такой костер подлинных чувств, от которого у всех задрожат коленки…       Он исступленно взметнул руками, пытаясь изобразить полыхающее пламя. Глаза Джина блестели безумным восторгом, и Чимин мог только в изумлении наблюдать эту вакханалию фантазии. — Тэ и Гук станут вечным воплощением дикой, первобытной страсти, — причитал он, задыхаясь. — Их любовь расцветет среди всего подобно бриллианту, рожденному в грязи, их пылкие чувства озарят миры, которые…       Вдруг он осекся и замер, пробежал жадным взглядом по ошарашенному Чимину и усмехнулся, виновато улыбаясь: — Ох, извини, издатель мой. Я увлекся и распалился не на шутку! — Всё хорошо, бесенок мой. Всё хорошо…

***

      Вскоре семья супругов Ким пополнилась очаровательным, но чрезвычайно бойким дитем, нежно именуемый ТэТэ. Долгожданный наследник принес в жизнь Джина и Джуна новую вспышку неистовых страстей.       В тот же день, когда роды озарили их дом криком младенца, Чимин привёз в подарок первый томик «Неомега», что ещё неистово пах типографской краской, и был встречен автором с таким же трепетом, с каким он встречал своего сына, впервые обнимая.       В тот вечер супруги Ким сидели словно осоловелые на креслах друг напротив друга. Один — альфа, держал на руках своего сына и нежно рокотал, роняя слёзы, второй — омега, прижимал к груди сиреневый томик на котором золотым тиснением значилось название «Неомега» и рядом имя автора — его имя.