На книжной полке

      После той памятной ночи в Холланд-парке, когда их жаркие поцелуи сокрушили последние преграды и выдали с потрохами все тайные желания, для Джина и Джуна открылась совершенно новая глава отношений. Их чувства, некогда прикрытые дымкой невинных игр и шалостей, внезапно обрели плотность и глубину.       Каждый вечер альфа и омега жаждали встреч друг с другом, чтобы насладиться новообретенной близостью. Их тела тянулись навстречу, как два магнита, позабыв об условностях и приличиях. Объятия из вежливых становились жадными, поцелуи — исступленными. И наконец сдерживаемое вожделение вырвалось на свободу, требуя все новых способов быть утоленным.       Джин млел от грубоватой страсти Джуна, буквально впитывая в себя каждое прикосновение слегка шершавых от работы с книгами рук альфы. Его томила сама мысль, что сей рассудительный джентльмен способен терять контроль над собой в минуты соблазна. То, как сильные ладони сжимали его тонкую талию, как раскаленное дыхание опаляло кожу шеи, заставляло омегу изнывать от желания. Пуританское благочестие Джуна переплеталось с похотливым огнем страстей, и это сочетание будоражило Джина как никогда прежде.              А Джун готов был часами созерцать игру теней и света на коже омеги, упиваться легкими стонами его губ и взглядами из-под пушистых ресниц. Каждый его жест источал порочный магнетизм первородного греха: будь то бесстыдное облизывание припухших губ, игривое выгибание спины или томное закидывание ноги на ногу. Джину оставалось лишь чуть дрогнуть ресницами, и Джун готов был упасть к его ногам. Такова была сила омежьих чар.       Порой их безумная страсть перехлестывала через край, превращаясь в бесконечные игры в кошки-мышки: то омега удирал от альфы по коридорам фамильного особняка Джуна, дразня его и оставляя ароматный шлейф; то кидался на смущенного мужчину, вжимая в стену и покрывая поцелуями его щеки. Они прятались по разным уголкам, дразня и искушая друг друга. Ни один бедный слуга не был избавлен от того, чтобы случайно не наткнуться на эту целующуюся парочку в самых неожиданных местах.

***

             Но когда томления стали невыносимыми, наступил миг окончательной капитуляции. Их тела, словно созданные друг для друга, сплелись, они пылали и готовы были сгореть вместе без остатка. — Мой омега… — тихо шептал Джун, целуя изящную шею, ароматом омеги упиваясь, будто вековую жажду хотел утолить. — Твой, — вторил ему Джин, развязывая галстук и переходя к пуговкам жилета на альфе.       Они сдались…       Альфа подхватил омегу на руки и внес в свой рабочий кабинет, опустил его на стол, тут же сметая с поверхности всё, что мешало. — Джун, не спеши, — томно вздохнул омега, тайно страсти такой радуясь. — Я хочу наслаждаться тобою, мой книжный монстр.       И альфа не спешил — он, нежно касаясь губами, легкими поцелуями осыпал шею и грудь своего мастера. Мягко рыча, расстегивал мелкие пуговки блузы, томясь и ненавидя их одновременно. Он оставлял на теле омеги россыпь маленьких меток, которые вишневым цветом расцветали, белую кожу Джина украшая словно ожерелье. — Я не боюсь принять тебя, альфа, — выдохнул чуть слышно омега и на стол спиной откинулся, позволяя альфе на тело свое смотреть. Он сейчас, не стыдясь, изгибы свои демонстрировал и возбуждение своё открывал. Сил нет терпеть — так хочется омегой этого мужчины стать.       Альфа громко сглотнул, в бедра омеги руками впился и, к себе притягивая, на колени опустился. Больше нет знаков стоп, только шепот омеги и взгляд его томный и аромат запредельный, что крышу альфе окончательно сносит.       Джун губами своими к плоти омежьей припал, ласкал и стонами Джина заслушивался. Естество альфы пробуждалось, как же сильно он хотел омегу своим сделать, но держался из последних сил, продолжая ласкать своего ненаглядного, жаром рта провоцируя, языком играя с нежной кожей… Ждал, когда Джин удовольствие испытает. И омега взрывается с хриплым стоном и ласковым трепетом, который дрожью разливался по телу. Альфа счастлив стал от этого зрелища — разнеженного, улыбающегося Джина, — но не дал ему отдохнуть, мягко в тело омеги входя, глаза от удовольствия зажмурив. — Какой же ты горячий, мой омега. Какой узкий и правильный, — Джун шепчет, задыхаясь от нежности к своему мастеру.       Стоны омеги и влажные шлепки кабинет заполняют. Альфа с ума сходит от того, как омега на каждый толчок эхом отзывается. Джин губы кусает и пальцами в альфьи плечи выпивается крепко, оставляя на них тонкие линии. С каждым движением альфа словно одержимее становится… Как же сладко, как жарко с его Джин-и. Нет никого, кто бы так его сердце трогал, кого бы альфа так хотел неистово, чей аромат хотелось бы в себя вобрать и своим в ответ окутать.       Он глазами в глаза омеги смотрит, сильнее к себе прижимает и входит глубже, изливаясь, дрожа всем телом.        — Мой альфа… — Сокджин в плечо ему шепчет, ногами обняв крепкий торс, альфу не отпускает. — Твой… — в ответ ему Джун вторит, не веря счастью своему, и думает, как руки омеги пойдёт просить у его папеньки.

***

      Вскоре не осталось ни единого закутка в доме, где ни отзывались бы стоны страсти. Джун бесстыдно покрывал своего омегу, где бы тот ни оказался: на столах, комодах, кроватях и мягких оттоманках. Джин же отвечал со всей силой своего безрассудства, отдаваясь полностью и забывая обо всем на свете, кроме нескончаемой страсти к альфе.       Из этого беспутного вихря страстной неги и безумства все переросло в глубокое и значимое, нежели интрижка — нить прочных романтических отношений связала альфу и омегу неразрывным узлом чувств.       Поначалу они попытались скрывать свой роман от лицемерного света, в котором вращались. Но долго таиться им не удавалось — слишком ярко проступали следы их любовных утех. Вскоре высший свет облетела шокирующая весть о том, что примерный книжный антиквар Джун сумел добиться руки острого на язык омеги Джина. Их неожиданный роман стал одной из самых обсуждаемых новостей сезона.       Омега лишь посмеивался, получив очередной вызывающий эпитет. А Джун лишь убежденно ловил на себе осуждающие взгляды, в ответ гордо обнимая Джина за талию. — Сэр Джун, вам ли смущаться? — шутливо упрекал его Джин, щекоча его ключицу пальчиком. — Ведь вы тот самый радостный обладатель всех моих прелестей!       Они все больше ни в чем себе не отказывали: ни в искренних признаниях на публике, ни в томных поцелуях на рассвете. И вскоре сами перестали обращать внимание на кривотолки окружающих, которых их роман уже мало занимал.       В одну из бессонных ночей, когда Джин привычно нашел приют в объятиях альфы, Джун вдруг сбросил покров молчания: — Джин-и, я более ни о чем другом думать не могу, кроме, как сделать вас окончательно и бесповоротно моим.       Джин оторопело вскинул ресницы, замерев в кольце его рук: — То есть вы хотите?.. — Да, Джин-и, я прошу твоей руки, — торжественно произнес альфа, заглядывая ему в глаза. — Стань моим, законной половиной моей, и позволь разделить мою жизнь с тобой.       От неожиданности омега судорожно вздохнул, не найдя слов. Но когда их взгляды встретились, он осознал — в ореховых глазах Джуна отражено все то же бесконечное обожание, что пленило его еще в детстве. И сейчас это чувство только окрепло и возвысилось, запечатленное в вопросе о супружестве. — Альфа, я… — сбиваясь протянул Джин. — Я принадлежу вам до последней молекулы, милый сэр. И клянусь всеми силами, что влекли меня к вам, — стану лучшим мужем.