Гроза

      В Нарилане душно. Садри стоит неподалеку от остальных: кудрявый оттягивает ворот гражданской голубой рубашки, задрав голову наверх к дымно-серому небу и хватая воздух широко открытым ртом. Оплошность: теперь на сжатых зубах до конца дня будет скрипеть городская пыль. Он резко кивает головой, содрогаясь в кашле: пыль осела в горле.       Парню тяжеловато дышать: он, метр с кепкой, вынужден тащить рюкзак с двумя винтовками и полным снаряжением монстра на утреннике от позиции к машине, под пристальными взглядами свысока от окружающих его сослуживцев. «Странно, конечно, их так называть», — думает Садри, — «У них хотя бы есть зарплата и образование побольше четырех классов будет». Однако начальство подчеркивает, что у них нет разделения в отношении между ВИИГС и людьми. Садри послушно кивает своим мыслям взмокшей от уже снятого шлема головой. В конце концов, сейчас они на него смотрят сверху-вниз, а на заданиях — обычно он.       В тот день все было достаточно просто: не потребовалось ни одного выстрела. Соседи увидели в ночи фиолетовые лампы в заброшенном доме, вскоре в нем, прокуренном душном помещении, оказался еще и отряд спецназа, повязавший уважаемых «биологов», выводивших новый вид известного материала для веревок.       Садри на базе сдает снаряжение, перекидывает через предплечье ненужный в такую погоду форменный плащ и сваливает с базы со скоростью выпущенного из винтовки патрона: он не спал ночью и не собирается мучиться от бессонницы в душном помещении, пропахшем кожей дивана, честно спертого коллегой из одного наркокартеля. Перед выходом только взгляд цепляется на пожухлые ромашки на клумбе. Точно такие же пожухлыши стоят у Садри на кухонном столе. Каждые три дня, каждое лето, вот уж четыре года подряд он ставит полевые в бутылку из-под ликера, но яркие цветы, приглянувшиеся ВИИГСу изначально, быстро роняют макушки на горлышко бутылки.       В наполненной спертым воздухом квартире его встречает концерт из фырчанья на ладан дышащего холодильника и мычания девушки, которая гипнотизировала взглядом миску подгнившей земляники на столе, стоящей рядом с пресловутой бутылкой ликера. Над миской уже вовсю вьется мошкара, то и дело садящаяся на потные ладони с обглоданными ногтями девицы. Садри вздыхает и возводит глаза к белому потолку, надеясь увидеть там небо и проблеск голубого среди облаков. Вешает плащ на крючок, снимает обувь и первым делом подходит ко столу, чтобы забрать миску. Траванется же. Но как только он касается посудины, девушка хватает его за руку и начинает бить по руке. Сжать зубы, почувствовав неприятный песок. Мошкара лезет в лицо и на руки, сумасшедшая опрокидывает бутылку со стола, от звона разбитого стекла пугается и сменяет свое мычание на крик. Рука начинает болеть: девушка в свои шестнадцать крупнее его и совсем не знает чувства меры. Он сдается и ставит миску обратно. Босой ногой попадает в осколки и шипит.       Убрав осколки, открывает холодильник. Давит желание положить свою голову на прохладную полку, как под гильотину, и ищет глазами что-то, куда может переставить ромашки: у него нет в ближайшие три дня свободного времени поехать за город за новыми. Глаз цепляется за бутылку водки, которая утром была еще полной. Садри переводит взгляд на мычащую девку и тяжело вздыхает. Берет авоську и тащится в пропахший плесенью подъезд. В кармане штанов шуршит сотка хидеков, которую он планировал потратить на банку кофе, которой бы ему хватило на месяц.       Новенькая продавщица в ларьке, свесившись через окошко туловищем, тоже свысока смотрит на него, шалопая в растрепанной рубашке, кажущихся школьными, брюках, без каких-либо опознавательных знаков, и требует паспорт. Садри кисло ухмыляется. Паспорт у ВИИГС, ага, как же. Но протягивает ей помятое удостоверение о ранге среди ВИИГС. Пусть использует свои человеческие привилегии и посчитает, сколько ему годиков (двадцать один годик, люди в этом возрасте университет заканчивают). Продавщица ожидаемо откидывается обратно на хлипкий стульчик внутри ларька и кривит губы. ВИИГС не положен алкоголь. Ни ликер, ни водка. Приходится в качестве утешительного приза брать три банки газировки. На обратном пути открывает ту, что попрохладнее, и получает сладкой струей в лицо. Блять, опять волосы мыть.       Вода в душе слишком горячая: бочки на крыше нагрелись. Легче не становится.       Ухо улавливает глухой стук входной двери об стену коридора. Садри с улыбкой пулей вылетает из ванной, едва успевая натянуть на себя домашнюю одежду. От жары сердце бьется как у старика с повышенным давлением.       Напротив девушки на кухне сидит вытянутый худощавый мужчина, с лицом, будто пергамент с усилием натянули на череп, и ржавыми волосами, в которые вплетены перышки. Он рассказывает сумасшедшей что-то с ласково-грустной улыбкой. Садри подкрадывается к нему со спины и пробегается кончиками пальцев по плечам, но тот скидывает его ладони недовольным движением плечей. Ночью кудрявый тихо пододвигается в кровати ближе и обвивает руками со спины, утыкаясь лбом между лопаток. Носом вдыхает запах сигаретного, рвущего глотку, дыма. Но руки чувствуют только скелет. Горло сдавливает духотой.       Мерзко шуршащая бумага в пыльном кабинете на другой день. Удушающий воздух перегоняется единственным вентилятором из угла в угол, иногда сдувая бумаги со столов отлучившихся коллег. Перед глазами Садри четыре стопки с аккуратно сложенными досье. Вообще, Садри не должен этого делать, но в отличие от других ВИИГС, он заперт в единственной вариации своего тела, поэтому ни на что другое, кроме как перекладывать бумажки, да пулять из огнестрела, он не годен. Изменить это — возможности у него нет. Так что он помечает бумажку и бормочет про себя: убили — украли — украли — убили — мет сварили — скурили траву — сперли пару лярдов на строительстве моста — тендер на дамбу выиграл родственник седьмого кузена правой руки. Мимо него пролетает бумажка с делом о контрабандистах, милостиво переданной господином вентилятором от заснувшего в духоту коллеги. Предательская капля пота щекочет позвонки.       В глубокой ночи Садри кидает испачканные простыни в стиральную машину и, пока резервуар наполняется водой, растирает затекшие запястья и касается припухших губ. Неприятно. В темном дверном просвете на него вылупилось два тупо-злобных фиолетовых глаза и, заметив их, Садри не сдерживает обреченно-замученный стон. Глаза последний раз моргают и скрываются в темноте, как только из спальни доносится хриплый свист.       Садри просыпается от духоты раньше, чем звенит будильник, и некоторое время пялит широко распахнутыми глазами в потолок. Осторожно перекладывает ржавые пряди с перьями и медленно, чтобы не произвести ни единого шороха, ставит ступни на горячий пол.       В этот раз шлем-противогаз и песочная накидка, которая душит его своей тяжестью. Она придавливает его к земле похлеще, чем машина, под которой он прячется. Он нажимает на спусковой крючок ровно два раза, и на его уровень падает нечеловеческая голова с измененными ноздрями и глазами, не пропускающими слезоточивый газ. Под головой на раскаленном асфальте расцветает красный кровавый пион. Садри узнает в голове ВИИГС-оперативника из соседнего отряда. Он постоянно фенечки плел в засаде. Недавно его отстранили. Нет, определенно тяжело уже дышать в противогазе. Кто только придумал пускать слезоточивый газ в жару, чтобы весь отряд сразу сдох от духоты и тяжелой маски.       На следующий день из кабинета начальника выходит жирдяй, от которого разит тяжелым парфюмом вперемешку с потом и какими-то мерзотными специями. И широкой лыбой на все лицо. Начальник с такой же лыбой пожимает тому руку. А Садри застывает с печатью над очередной бумажкой, наблюдая за этой сценой. Он видит фенечку на руке у нежданного гостя. А еще обручальное кольцо на пальце. Тот косится на Садри с непонятным выражением лица.       Когда вечером Садри выходит из здания, он застает людей в масках, увозящих куда-то труп убитого им ВИИГС. Искра-буря-безумие, кудрявый разворачивается на каблуках офисных ботинок на сто восемьдесят градусов и, посвистывая, смывается прочь, пока исполнители ничего не надумали себе на нагретую голову. Самого Садри мутит, точно тепловой удар поймал.