Гроза

      Вечером он пытается смыть с себя ощущение липкости. Продолжает его мутить еще несколько дней, на последний день он, как будто пьяный, ошивается вокруг ржавоволосого, спокойно перебирающего книги в свой законный выходной. В груди образовался камень, и Садри долго не может собраться с мыслями, открывая и закрывая рот позади мужчины, пока тот не замечает (или не хотел замечать). Ну, правда, сложно же спрашивать такие вещи, особенно когда уже четыре года живете вместе. Вроде как очевидно, даже вон, малолетку вместе нянчат.       Мужчина захлопывает книгу и припечатывает Садри новостью о длительной командировке через неделю, он оставляет ту самую малолетку на него. Родителей же нет, ни у мужчины, ни у мелкой. Садри, поглощенный в свои мысли, вздрагивает и медленно поворачивает голову в сторону говорящего. Из горла начали выдавливаться слова. — Золотце, я хочу тебя спросить… Ты ведь рядом со мной, потому что ты л… Нет, не так. Эм, прости за такой пиздец тупой вопрос, но у тебя нет же там никакой женщины? Не думай, что я тебя в чем-то подозреваю, ха-ха, просто ты смываешься в командировку, и я точно хочу знать, что ты не ск… кинешь свою сестру.       Мужчина посмотрел на него как на придурка. Садри выдохнул. Вдруг окно распахнулось от ветра снаружи. Облака посерели. — Садри, я далеко не красавец и моя сестра — недееспособный инвалид. Я надеюсь, что ты достаточно читал моих книг, и не настолько тупой, чтобы не прикинуть долю вероятности, с которой я споюсь с какой-то еще женщиной, кроме твоей создательницы. — Кустистая бровь мужчины непроизвольно дернулась, — Которая меня привлекает только как коллега и ученый, трахать айсберг мне не интересно.       В квартиру залетают листья с дерева снаружи, ветки бьются об оконную раму. Садри замирает, в его голову влетает мысль, которая тут же взвешивается на воображаемых весах. Какого хрена… — Подожди-ка, это значит… — Садри, мне с тобой комфортно и я не хочу что-то менять. Закрой, кстати, окно.       Садри замечает, как у мужчины во время разговора дернулось плечо. В мыслях «комфортно» слишком органично заменилось на «удобно», а пятая точка почувствовала не привычный подвох. Он вдохнул, выдохнул, но ощущение закипающей в жилах крови не прекратилось. — Садри. Окно. — Аргус, давай вот честно, между нами девочками. Мою жизнь сложно назвать заебись какой, но я тебя люблю, это дает мне отдушину, и я бы не хотел… — Аргус отложил книгу и пошел в сторону окна, — Аргус, ты меня вообще слушаешь?! — Садри, послушай, я уже стар… — Какой, нахуй, стар, тебе двадцать пять! — может его не очень хорошо из-за ветра слышно Аргусу? Да, надо закрыть окно, но после того, как он закончит мысль. — …мне эта романтическая чушь не интересует… — Аргус, еб твою мать, это не романтическая чушь, это мои чувства! — нет, этот сукин сын определенно все слышит. — Черт возьми, очнись, какие могут быть чувства у искусственной куклы?! Ты создан, чтобы защищать человека от эксплуатации, не важно от какого именно. Так выполняй свои функции! — Аргус со злостью захлопнул окно. — Что… — Садри опешил.       Из открытой двери в комнату послышался надрывный хохот, с аккомпанементом из визга ветра за окном.       Садри чувствует, как у него щиплет в глаза и горле. Песок с ветром залетел, однозначно. Он отходит, привычно вдыхает и выдыхает. Взгляд падает на бутылку из-под ликера с пожухлым белым клевером. Рука сама по себе поднимает бутылку и с размаху бросает ее в сторону Аргуса, который отходит в сторону и внезапно испуганно дергается, когда голубые глаза Садри сталкиваются с его янтарными. За окном бушует ветер, в комнате хохочет сумасшедшая, кто-то кричит… А, ой, это Садри кричит?..       Садри хватает синий плащ, распахивает дверь так, что она, стукнувшись, оставляет трещину в стене, и выбегает из подъезда на улицу. Ветер бьет по лицу его же кудрями, он бежит, не переставая, сам не зная куда. Просто чувствует, что если он остановится, то его сердце, которое стучит где-то в горле, разорвется, и он будет кричать-кричать-кричать, не переставая, привлекая внимание и новенькой продавщицы в ларьке, и начальника, и того жирдяя. И они все удостоверятся, что он не человек, а просто высокофункциональное животное, которое надо ограничивать, чтобы не мешало. Чтобы было удобным. «Комфортным», — прохрипело у него в голове.       Ветром его носило по городу туда-обратно. Где-то он обзавелся двумя бутылками водки, но потерял свои любимые кеды. Он шел босым по остывающему асфальту, под сереющим под облаками городу. Заскочил в первое здание с нарисованным коктейлем. Он всегда хотел попробовать. Что-то сладкое, греющее изнутри, не больное. Выудил из брюк оставшиеся хидеки, положил на барную стойку и взобрался на барный стул. Босые ступни не доставали до пола.       Его денег хватило только на водку с газировкой, но каким-то образом с вечером у него под носом оказывалось все больше и больше стаканов: рыже-красное, голубо-прозрачное, клубнично-розовое, шоколадно-сладкое и дымно-белое. Голова шла кругом и плохо понимала, откуда у него столько денег, но странная пустота внутри выдавливала слезы и просила топлива, чего-то теплого.       Под ночь он сидел, уткнувшись носом в сложенные на барной стойке руки, и катал карандаш, который ему, кажется, дал бармен, чтобы записывать названия стаканов. В уши ему лилась музыка с повторяющимися волнами. Он представлял себя на море, которого никогда не видел, но очень хотел бы. Почти чувствовал, как разбивающаяся волна начинающегося шторма окатывает его с головы до пят солеными брызгами. Потянулся, как потянулся бы рядом с морем и застыл, глядя на неоновую вывеску с пальмой перед собой. На левой щеке почти физически ощущалось какое-то жжение, повернул голову в ту сторону и увидел то, что видел один раз в своей жизни: какой-то прохожий случайно сфотографировал их с Аргусом четыре года назад, и у Садри на фото был точно такой же взгляд. Взгляд, полный восхищения.       Этот взгляд принадлежал очень красивому юноше примерно возраста Садри. Юноша застыл в шести метрах от него. Где-то в груди у кудрявого прокатилось прохладное щемящее чувство, и он захотел еще раз посмотреть на юношу, но вместо этого старался смотреть куда-угодно, только не в ту сторону. Ему говорили, что он на маму похож, а мама у него была красивая. А еще он комфортный, да ведь? Он же может быть комфортным не только для Аргуса? Он чувствует на себе восхищение. Возможно, он ценный? Да, искусственный, но может же быть искусственное кому-то дорого? Ему захотелось побиться головой о барную стойку. Глупые, глупые пьяные мысли. Снова скосил глаза на юношу. Тот все еще стоял и смотрел на него. Садри улыбнулся себе и соскользнул со стула.       Ветерок обронил прядь юноше на лицо и Садри осторожно убрал ее ему за ухо. Юноша стоял истуканом, следя за ним взглядом, и кудрявый пьяно хихикнул, а потом начал нести какую-то чушь, пытаясь разговорить незнакомца. Но тот ничего не говорил, просто был, словно завороженный. Садри выдохнул. Аргус тоже никак не реагировал на его болтовню, и даже на то, что он нес ему постоянно то цветы, то ягоды из леса, поначалу не помогало. Тот в целом говорил только на одном общем языке с Садри. Возможно, этот малый тоже? Садри потянул его в темный закуток, где опустился на колени перед ним. Юноша не стал его отталкивать. В конце кудрявый закинул ему в карман салфетку со своим именем и названием любимого парка, куда он ходил каждую неделю.       Садри вернулся в общежитие ВИИГС после того вечера. На утро оказалось, что Аргус уехал в командировку раньше, оплатив для своей сестренки дорогущую няню. Но, несмотря на это и раскалывающуюся голову, Садри был в приподнятом настроении. Погода тоже стала лучше: хотя солнца не было, и было ветрено, но отвратительная духота ушла. Садри мог дышать. Когда он пошел на работу, он вдруг понял, что окружающие его коллеги — неплохие люди. Кроме начальника. Начальник, конечно, истинное зло.       В субботу, в день, в который по обыкновению шел с термосом кофе в парк, Садри рано проснулся и долго всматривался в свое лицо в крохотном зеркале. «Черт…», — вместо вердикта подумал он, — «Давайте сойдемся на том, что если я тогда понравился человеку, что-то в моем лице есть». В парке он завидел юношу издалека, тот оглядывался вокруг и зашел в переулок между двумя зданиями рядом с парком. Внутри Садри словно закопошились змеи: волнующие и мерзкие. Значит, у юноши и Аргуса примерно одинаковый подход. Встряхнув головой, отгоняя мысли, он поднялся и скользнул в переулок.       Из его легких тут же выбили воздух ударом в стену, прижав предплечьем к кирпичу и отрезав путь к бегству. Перед собой Садри увидел искривленное болью и яростью лицо. Можно было бы посмеяться над собой, мол, ха-ха, вот вам и номер, принял все на веру, но ему было совсем не смешно. Человек, к которому в мыслях успел привязаться, чувствовал себя плохо. Юнец что-то нес про проклятых пидорасов, и Садри осенило: парень впервые чувствует влечение к мужчине. — Эй, отодвинь руку и давай поговорим.       Он увидел, как у парня перед ним лопаются капилляры в глазах. Ох черт… Но что хуже, он ощутил дуло пистолета у своей груди. Дело дрянь. — Мне очень жаль. — ласково пробормотал Садри, глядя ему в глаза, — Я тоже это проходил и мне тебя очень сейчас жаль. Давай ты уберешь пистолет и мы с тобой поговорим. Просто поговорим.       Кажется, не помогло. Но лицо юноши пошло рябью искаженных черт, словно у него внутри что-то рвется наружу. Наверху переулка завывает ветер. Садри подумал, что было бы неплохо воспользоваться моментом и обернуть ситуацию в свою пользу, пока к противнику не вернулось хладнокровие, однако нулевая дистанция низводит возможность промаха до нулевой вероятности. Все-таки, он не совсем тупой!       Раздался выстрел. Садри увидел, как пуля проскакала по асфальту, прыг-скок, в конце угомонившись в колдобине дороги. Дуло пистолета было отведено в сторону. Юноша отступил на два шага назад. Надо действовать. В три действия Садри выбил пистолет из рук и уже сам прижал нападающего к стене, не прерывая зрительный контакт. Нападавшего затрясло. Ладно, с истерикой как-нибудь разберутся. Кудрявый уже хотел было выдохнуть, но где-то сбоку раздалось: — Пацаны, бейте пидораса!       Это была группа школьников, лет пятнадцати-шестнадцати. Садри перевел взгляд на нападавшего на него юношу и в свете дня увидел, что тот примерно их ровесник. Выглядит чуть старше из-за точеных черт лица, но в свете дня очень хорошо видно, что двадцать один ему не дашь никак. К горлу подступила тошнота. Душно, тяжело дышать. Воспользовавшись замешательством Садри, юноша ударил ему под дых. Ярость, которая накопилась в подростке, выливалась ударом за ударом, которые Садри не успевал раз за разом блокировать.       Уворот — шаг — уворот — ответный отвлекающий — блять, другой пиздюк толкнул! — Я сам! — крикнул нападающий.       «Возможно, стоит позволить ему побить меня», — подумал Садри, — «Я конченный ублюдок в его глазах, и пару переломов я, наверное, переживу. Что еще дети могут сделать?»       В воздухе молнией сверкнула сталь какого-то лома.