Куришь?

Коробка звенящих канцелярских кнопок в руках Антона снова манила собой. Он только пришёл со школы, готовясь к своему ритуалу снятию напряжения. Ему казалось мудрым оставлять тонкие царапины на теле острым наконечником. Ведь в этом нет ничего катастрофически опасного, просто помогало взбодриться острым ощущением и забыть на время о всей херне. Шаст потянулся второй рукой, чтобы открыть коробку, но тут же откинул её на стол, услышав скрип двери. – Антон, боже мой. Я так и знала, что ты не убрался, – ворвалась раздражённая сестра, рассматривая комнату подростка. Парень закатил глаза в свою защиту, хоть и знал, что пора убрать весь этот хлам. – Если думаешь, что кроме мамы тебя никто не будет ругать за свалку, это буду делать я! Тем более, кто знает, когда отец вернётся с рейса. Тебе его крики нужны?– Парень откинулся на стуле от нотаций. – Вот сами в мою комнату заходите и возмущаетесь. Уберусь я, – буркнул в ответ. Вика вроде стала спокойнее. – Давай, убирайся – и оглянув комнату с осуждающим выражением лица, неспеша вышла за дверь. Придётся отложить царапки для менее приятного – уборки. Начал с фантиков и бутылок, разбросанных по столу и на полу, будто там их изначальное место. Набрал всё в руки, вынося из комнаты, и пока проходил через зал, сестра одобрительно улыбнулась. Затем разбирал по шкафчикам отдельно тетради от учебников, хорошо, что к одиннадцатому классу всего этого осталось немного. Взяв из небрежной стопки бумаги последнюю тетрадь, ощутил под ней ровную структуру глянцевой бумаги, отложил тетрадь, вглядываясь. Видимо, завалялась распечатанная фотография всей семьи. Она нужна была для сочинения, которое Антон так и не написал. Не хотелось, чтобы какой-то учитель знал больную тему. Тогда он даже решил написать, якобы семья у них полная и мама не умирала. Но не мог представить, как бы всё сложилось. Всё было бы куда лучше, как во время, когда эта фотография была сделана. Ему тринадцать лет. Лето, центральная площадь и мороженое у каждого в руке. И эта детская, искренняя улыбка у него на лице. А через год Майи не стало. Вирус в тот год унёс много жизней, а его мать, работая врачом, эти жизни спасала. Заразившись, потеряла и свою. И ещё через полгода всё стало таким, каким есть сейчас. Всплывал лишь силуэт мамы на старом диване, где после работы она отдыхала, включая русские драмы. Как её трогала эта фальшивка, когда актёры орали: «Да я люблю тебя!» и получали в ответ: «Да ты не можешь любить меня!» А Антон просто лежал рядом в полудрёме, греясь в её объятиях. Могло показаться, что с сестрой у них отношения совсем не тёплые. Однако Шастун всё понимал, хоть и не говорил об этом. Вика начала работать с самой юности, с утра до вечера составляя букеты для чужих праздников и, естественно, выматывалась так, что потом могла накричать. Всё же не обделяла вниманием, особенно после смерти Майи. Проводила долгие часы на кухне, по несколько чашек чая за разговором обо всём. Брат ровнялся на неё, такую сильную для двадцати двух лет. А отец, может, и приносил основной доход, но потерял уважение детей. ★А что от него, кроме денег? Приезжает раз в две недели с рейса, напивается, кричит на всех вокруг и засыпает. А раньше было лучше... Он положил фотографию в дальний шкаф, продолжив уборку. Разложив всё по полкам, хотелось уйти от своих мыслей. Хотя бы в другую комнату. Шастун поставил кипятиться чайник, ожидая на стуле, сложив ноги перед собой. Глаза ослепил солнечный луч, от которого он прищурился, продолжая смотреть в окно. Город только переодевался в осень, ещё немногие деревья поменяли окрас. ★Впереди целый учебный год. Наконец последний. Ушёл бы ещё после девятого, если бы не обещание маме закончить одиннадцать классов для хорошего будущего.