Вечная обитель

Через толстые стёкла, заляпанные жирными отпечатками ладоней, в душное, пропахшее спиртом, помещение с решётками на окнах, едва пробивался солнечный свет, пожалуй – единственный из осветительных приборов этого Богом забытого места. На тумбе лежала экономно расходуемая тетрадь, заполняемая мелким, корявым почерком, свидетельствовавшим о постоянном треморе рук пишущего. Самая первая страница была датирована тринадцатым числом то ли шестого, то ли седьмого месяца. Последние две буквы смазал чернильный след от кляксы, капнувшей на пожелтевший лист.

13 ию…

Пятница

«Позавчера всё было похоже на страшный сон, я никогда не бывал в этом месте, более того, даже не видел его в окрестностях своего родного города. Не помню, как здесь оказался, помню только ужас, леденящий кровь, когда открыл глаза.       По потолку расползались чернеющие пятна плесени, источающие мерзкий запах. Видимо, из-за этого грибка, быстро переносящегося на другие поверхности, стены часто выбеливают. Заметив краем глаза капельницу, я с отвращением сморщил нос, чувствуя, как немеет рука. Сердце быстро колотилось в груди, разгоняя кровь, которая заставляла виски ощутимо пульсировать. Тело охватила паника, захотелось отодрать пластырь, выдернуть иголку, вскочить и бежать, куда глаза глядят в одной только белой бесформенной сорочке.       Я дёрнулся так резко, что хлипкая больничная койка жалобно взвизгнула, едва не перевернулась и только, когда схватился рукой за ручку, понял, что вокруг ни единой живой души, препятствующей моему побегу (но такое стечение обстоятельств не значило, что за дверью платы не окажутся санитары). К сожалению, об этом я думаю только сейчас, будучи доставленным ими в палату. Ещё и вкололи что-то, изверги. Кажется, тоненький голос медсестры гнусаво вопил про хлозепид. Веки быстро отяжелели, и поднять их с трудом удалось к началу сумерек. Или уже светало?.. Часы, как назло, найти не посчастливилось, да и было не до них – голову пронзала острая боль, беспощадно давящая на затылок, а горло раздирала невыносимая сухость.       Я не сразу сообразил, где нахожусь, отрываясь от скрипучей кровати. Ржавые пружины прогнулись под весом человеческого тела, босые ноги коснулись пола – несмотря на время года – он оказался ледяным, но и на это я не обратил внимания, оглядываясь по сторонам. Рассматривать было нечего: пыльная тумба рядом с койкой, на окнах в потрескавшейся деревянной раме жалюзи, от которых никакого толку, за мутным стеклом двери сновали силуэты. Я поднялся – ватные ноги едва удержали, в момент, подкосившись – шатаясь, дошагал до маленькой раковины, потянул ручку вверх. Из рыжего крана плюнула вода – холодная – и на том спасибо. Утолив жажду, я плеснул немного на лицо, провёл рукой по волосам, оглянулся на своё спальное место, вытирая с губ капли. Всё стояло на своих местах, точно так же, как после первого пробуждения, но не доставало капельницы. По предплечьям пробежали мурашки, опустив взгляд на них, я скрипнул зубами, вспоминая, как врачи перематывали руку, но не мог понять для чего, ведь, ни крови, ни повязки, ни следов от иглы и последствий моей глупой выходки не было…»

14 Суббота

«Вид за окном в точности повторял позавчерашнюю картину: небо, непроглядно затянутое тёмными тучами и бесконечный мрак, оседающий на верхушках елей расплывчатой пеленой тумана. Кружа над чернеющим лесом, простирающимся до самого горизонта болотным покрывалом, вороны противно рвали глотки всё время, и даже когда прекратили, невыносимое карканье эхом звучало в тяжёлой голове.       На этот раз разбудил жжёный запах овсянки. Живот издал характерный звук, и казалось, желудок уже начинал переваривать себя – есть хотелось донельзя. Остывшая каша клейкой массой была размазана по тарелке, кусок ржаного хлеба оказался больше похож на сухарь, а яйцо на отдельном блюдце совсем не пробуждало аппетит. Переведя взгляд на скудный завтрак, решил, что ещё немного потерпеть можно, взял в руки чашку с сильно разбавленным чаем и осушил её в считанные секунды. Руки немного дрожали от голода. Терпимо. Я мерил палату медленными шагами и сверлил взглядом дверь, за которой сновали из стороны в сторону силуэты врачей и медсестёр. Они, на удивление тихо, суетливо проносились мимо, даже стук колёсиков каталки по неровному полу был едва уловим, а может, я его сам придумал. Глубоко вдохнув, я почувствовал, как медленно приближаюсь к мутному стеклу, стараясь вглядеться в происходящее за ним. Рука легла на дверную ручку, которая с трудом поддавалась (ещё вчера она казалась расхлябанной). Когда дверь немного приотворилась, слух резанул противный скрип несмазанных петель, раздавшийся на весь коридор, но никто не обратил внимания. Никто не кричал, не заламывал руки, не волок насильно к больничной койке – меня как будто не существовало. Или не существовало их?..» Множество безликих белых халатов были заняты своими делами даже тогда, когда среди них болтался пациент. Врачи словно призраки проходили сквозь него, и иной раз казалось, что всё происходящее вокруг – нереально. Мужчина продолжал озираться, неуверенно ступая по коридору, вдоль которого по обеим сторонам располагались одинаковые палаты без номеров. Внутри свет не горел и никто не подавал признаков жизни. «…В момент тело охватил страх, будто я здесь один. В четырёх стенах, наполненных всепоглощающей тишиной, тлетворными запахами и сковывающим чувством необратимости. Шум в ушах становился громче, а ритм сердца участился настолько, что ещё немного и оно непременно выскочило бы, разрывая грудную клетку. В ужасе я перебирал ногами, запинался, стараясь вцепиться мёртвой хваткой хотя бы в одного человека, чтобы почувствовать реальность, но пальцы тщетно проходили сквозь их руки. Задыхаясь от непонимания, начал дёргать ручки чужих палат, одну за другой, они не поддавались – заперто. На беспощадную долбёжку по деревянному каркасу никто не откликался. Я невнятно старался что-то кричать, но вместо этого только широко открывал рот, как рыба – ни единого звука. Хотелось одного – услышать человеческую речь. Я молился о том, чтоб хоть кто-то заговорил со мной...» Мрачный, опустевший коридор заканчивался местом, похожим на зону ожидания в моргающем свете люминесцентных ламп, и чем ближе, тем громче становился их размеренный треск. По периметру полукругом стояли небольшие диванчики жёлтого цвета, совсем новенькие, а ужасные окна прятались за невесомым полупрозрачным молочным тюлем в два слоя, безвкусно подвязанным нежно-розовыми ленточками. Потолки в этом месте оказались значительно ниже, как и в другом крыле больницы, которое начиналось за углом. Это был красочный оазис в пустыне убожества. «…По стенам, украшенным разноцветными картинками, я сразу понял, где оказался. Сложно сказать, что детский корпус во много раз привлекательнее: такая же осыпающаяся побелка, потолок с некрасиво растекающимися кляксами, трескающиеся оконные рамы, из щелей которых завывает ветер, облупленная краска рисунков крошилась и со временем превращала героев мультфильмов и книг в жутких существ без глаз, с кривыми оскалами вместо улыбок. Но всё здесь выглядело не до конца заброшенным, а за разноцветными дверьми, казалось, ещё есть жизнь.       Я шагнул навстречу санитарке, вышедшей из палаты. Плотная женщина средних лет крупными пальцами-сардельками перебирала в руках стопку документов и тихо, шмыгая вздёрнутым носиком, хаяла ужасную работу технички, которая вечно пренебрегает уборкой пыли, а потом громко чихнула, отворачивая голову в сторону.       – Будьте здоровы, – услышав свой голос, я старался не подавать вида, что немного ошарашен способностью говорить.       – Спасибо, милый, – отозвалась женщина, неуклюже стараясь удержать в одной руке бумаги, а другой полезла в карман за носовым платком. – А ты чего здесь делаешь? – вопрос звучал мягко, заботливо, сложно было скрыть радость, которая в мгновение столкнула тревогу в пропасть, к сожалению, не бездонную. И думать не хотелось обо всех ужасах, оставшихся за спиной, поэтому я небрежно отмахнулся, переваливаясь с пяток на носки. Совсем по-ребячески.       – Долгая история, кажется, будто всё нереально, – взгляд был устремлён в пол, поэтому я не сразу разглядел выражение лица собеседницы и продолжал. – Звучит глупо, но такое ощущение, что это сон, – следовало добавить «страшный», потому что стоило мне поднять глаза на санитарку, ужас застучал отбойным молотком по голове, отчаянно стараясь пустить по цепям нейронов команду «бежать», но тело не слушалось. Ноги отяжелели, словно залитые цементом и, пригвождённый к обшарпанным половицам, я замер с комом в горле от представшей картины. Женщина сразу переменилась в лице: холодный, пустой взгляд пронзал насквозь, гипнотизируя и не давая зажмуриться. Розоватые щёки быстро потеряли свой цвет, став бледными с серой примесью, как у мертвеца, казалось, что вся кровь из тела прилила к широко раскрытым глазам, затягивая сначала белок тонкой паутиной капилляров, а потом, окрашивая радужку, рот скривила уродливая гримаса, растягивающая уголки губ до висков и обнажающая грязно-жёлтый оскал. Она нависала антропоморфной, изуродованной массой на голову выше. Ледяные пальцы-щупальца обвили моё запястье мёртвой хваткой, заставляя голые предплечья покрыться гусиной кожей.       Я, вероятно, такой же белый, только от ужаса, судорожно дёрнулся и рванул на ватных ногах в ту сторону, откуда пришёл. Бежал быстро, запинаясь, спотыкаясь, падая и снова вставая. Старался не оглядываться, но от лиц, внушающих животный страх, спрятаться было сложно, физиономию каждого врача обезображивало одно и то же выражение. Гул люминесцентных ламп становился всё громче, но едва ли заглушал нечеловеческие крики, от которых сердце пропускало удары. Расстояние от одной стены до другой начинало уменьшаться – стены длинного коридора, освещённого яркими, ослепляющими вспышками, сужались. Хлопок двери. Ещё немного и меня бы, точно, расплющило...» Лопатки впечатало в бетонную стену, мужчина запустил пальцы в густые волосы, которые теперь щедро украшали серебристые нити, и скатился вниз, крупно дрожа – скорее дёргаясь – всем телом. Истеричные стоны, неконтролируемо вырывающиеся из груди, сбивали рваные вдохи, не давая нормализовать дыхание. Чувство было такое, что на шею набросили петлю из колючей проволоки, которая с каждой секундой затягивалась всё сильнее, проникая шипами через тонкую кожу, и царапала горло. Он заламывал руки, отчаянно стуча затылком о бетон, и в бреду громко шептал охрипшим, неузнаваемым голосом: «Проснись». «…Никогда больше ни с кем не заговаривать и покинуть это проклятое место…»

15

Воскресенье

«Сегодня кран начал протекать, а может, я просто раньше этого не замечал, но звук капель, разбивающихся о керамические бортики раковины, быстро стал раздражать. Вчера меня нашли на одном из диванчиков в конце коридора, по крайней мере, так утверждала медсестра, кажется та самая, что в первый день истошно вопила, когда делала укол. Её противно-писклявый голос поразительно подходил к внешности: нос прямой, длинный, в точности крысиный, высокая, с вытянутой жилистей шеей, тонкими, даже костлявыми руками и ногами. Жидкие, прилизанные по прямому пробору, волосы, отрезанные по плечи, были завязаны в низкий хвост, что еще больше акцентировало внимание на продолговатом овале лица, выделяя скулы и острый подбородок. Она что-то гнусаво говорила, стоя напротив с туго набитой папкой, то переворачивала листы, то снова обращала своё внимание ко мне. Я не слушал, старался не смотреть в её сторону, упрямо продолжал молчать, с жадностью косясь на поднос с гречневой кашей и глотая слюни. Поняв, что «пациент» на разговор не настроен, медсестра, коротко вздохнув, вышла из палаты. Мельтешащий цокот каблучков быстро отдалялся, пока не утонул в коридорном эхо.       Руки сами потянулись к подносу. На этот раз он оказался не таким скудным. От суповой тарелки даже валил пар, пахло борщом, а под остывающей гречкой приятно удивила куриная котлета, по вкусу – приготовленная на пару. Несмотря на достаточно пресную еду, посуда быстро опустела. Мажущим движением я вытер рот тыльной стороной запястья и глянул в окно.       Двухдневный мрак над лесом понемногу рассеивался, где-то вдалеке небо уже становился прозрачно-серым. Сама природа благодушно решила смиловаться и перестала пугать, лишь нагоняла тревогу. Но что хуже, беспощадный страх, пожирающий изнутри и леденящий душу, который жаждет крови, поджидает, скребётся за тёмным углом в самом изощрённом своём обличии, готовый напасть и разорвать; или обволакивающее, гнетущее чувство, что без причины сваливается на плечи тяжёлым грузом, давит на голову, гнёт пополам, пока безжалостно не размажет по земле, как таракана?...» Кровать пискнула, босые ноги коснулись всё того же холодного пола, и мужчина, сцепив руки в замок, поднял их вверх, сладко потягиваясь. После нескольких щелчков послышался облегченный выдох, и он закрутил головой, разминая шею. Плотный завтрак, зарядка. Совсем как в санатории, только вместо процедур для улучшения здоровья беготня по больнице. Наверняка, палату стоило осмотреть в первый день, но лучше поздно, чем никогда. «…Из мебели меня окружала только скрипучая кровать, пустая тумба, на которой оставляли поднос с едой, раковина и высокий, узкий шкаф с одной дверцей. Первым делом я снял простыню, с обратной стороны матраца ветвились оранжево-коричневые полосы ржавчины от панцирной сетки. Под кроватью ничего кроме щедрого слоя пыли, с тумбой та же история. Тогда я открыл шкаф – впервые за всё время – пять полок, параллельных друг другу и ни на одной не лежат вещи. Оказалось, с внутренней стороны дверцы есть небольшое зеркало, настолько мутное, что отражение разглядеть не удавалось, даже тереть рукавом было бесполезно. Тогда я встал на носочки и вытянул руку, шаря по верху шкафа. Каково было удивление, когда нащупал что-то тонкое, похожее на журнал...» Сидя на полу по-турецки, в руках он держал сильно выцветшую тетрадку, с помятыми уголками и жирными пятнами, если присмотреться, то по рваной бумаге у переплетения можно было понять, что нескольких листов недоставало – минимум штук пять, а на форзаце размашистым почерком располагалась надпись: «Я нечасто бываю в больницах, вернее сказать – вообще в них не бываю. Даже остерегаюсь. Череда странных происшествий заставляет не на шутку волноваться. Именно поэтому сейчас, наверняка, занимаясь глупостью, перевожу бумагу, пусть и ненастоящую. «Почему ненастоящую?» – спросите. Пока поверьте на слово. Если запись эта в Ваших руках, то и находитесь Вы в том же самом месте, где я когда-то. Дней своих, как бы ни старался, припомнить не могу, однако, ночи отчётливо воспроизвожу в часы полного помутнения рассудка и кромешной темноты. Кажется, оказавшись в стенах этого учреждения, я был брошен в свой самый страшный кошмар,. Пишите, это помогает не потерять рассудок. Никому не верьте. Не оглашайте своих предположений, они этого не любят. Ищите выход, пока не стало поздно. Не бойтесь. Бегите»

Н.Н.Снежков

Нагло совру, читатель, если скажу, что героя нашего не лихорадило с каждым новым предложением всё больше. Сердце его снова быстро застучало, отдавая пульсацией в виски. Мужчина подскочил, возбуждённо мечась по палате, то сворачивая, то разворачивая без того помятую тетрадь. Перечитывал несколько раз, иногда поглядывал на дверь и вздрагивал, когда за стеклом мелькал силуэт медработника. В конце концов, сел на кровать, со скрежетом придвинул тумбу, взял дрожащими руками ручку, которую оставила медсестра и, ссутулившись, стал криво выводить буквы, описывая в мельчайших подробностях всё вплоть до этого дня. «…Теперь стало ясно, уходить следует немедленно. Я долго озирался, испуганный взгляд носился по палате с такой скоростью, что голова начала кружиться. С трудом удавалось собрать разлетевшиеся мысли. Ни о каких дверях речи и быть не могло – схватят тут же. Окно. Примерно третий этаж. Герои кино часто сооружают самодельные канаты из одежды, тряпок и прочего, у меня была простыня, пододеяльник и наволочка …» Он забрался на подоконник, упираясь в него голыми коленями и, сквозь зубы, шикнул от загнанной под кожу занозы. Оценив скудные шансы на положительный исход, можно было положиться только на удачу. Мужчина поморщился, представляя, как будет неприятно сорваться вниз: безжизненное тело – месиво в луже вязкой тёмно-алой жидкости, скрюченное в искалеченной позе, вероятно, с переломанными наружу костями и размозженной по земле черепушкой. Мерзкое зрелище. Но странное чувство невесомости толкнуло распахнуть ставни. Тёплый порыв ветра потрепал волосы, ворвался в палату, всколыхнул жалюзи и быстро перелистнул несколько страниц тетради. Первый глубокий вдох полной грудью, по-настоящему опьяняя, заполнил лёгкие свежим воздухом, даже закололо где-то под рёбрами. «…Впервые за эти дни чувствовал себя живым, давно забытое чувство свободы вперемешку с адреналином наполняло тело лёгкостью. Я сделал первый шаг: перекинул ногу через раму и нащупал выпуклость в рельефе здания, постепенно переставил обе руки на откос и, недолго думая, посмотрел за плечо. Скорее всего, вид из окна у всех был одинаковый – бескрайний лес заключал больницу в кольцо. Несколько метров безжизненного пустыря под ногами казались ближе, когда я находился ещё за стеклом, теперь мир перед глазами пошатнулся, нога соскользнула с кирпича и вниз полетела мелкая крошка. Вцепившись в бетонный выступ, я зажмурился и старался подтянуться, но беспомощно болтался на вытянутых руках, несколько раз перебирая взмокшими ладонями. Звать на помощь было глупо и смешно, а все мышцы предательски ослабли, как обычно происходит во время паники. Ещё несколько бессмысленных рывков вверх и ногти больно проскользнули по откосу, оставляя на нём едва заметные царапины. Пальцы обожгло нестерпимой болью, поэтому я даже не заметил, как начал падать спиной назад. Помню только чувство необратимости вместе с отвратительным ощущением, будто все внутренние органы смешались в кашу и подступили тошнотворным комом к горлу, а потом… Ничего. Ни боли, ни страха»

16

Понедельник

«Очнулся в холодном поту и, уверен, с выражением ужаса на лице. Сухость разъедала широко раскрытые глаза, мутная пелена затягивала всё вокруг. Понадобилось несколько секунд, чтобы с трудом прийти в себя и, оторвав тело от матраса, опознать место. Та же скрипучая койка, потолок с заплесневелыми кляксами. Тишину разбавлял тонкий мелодичный звук, доносящийся со стороны окна, параллельно стёклам которого, располагалась железная решётка с толстыми прутьями, закрученными в странные узоры. Не оставалось сомнений – всё это сон. Кошмар. На подоконнике, упираясь спиной в стену, сидел парень и смотрел куда-то вдаль. Не похоже, что он изучал однотипный пейзаж, скорее гипнотизировал лес глубиной своих мыслей. Нос щекотал запах табачного дыма, которым уже пропахло всё помещение, погружённое в полупрозрачный смог. Потушив сигарету о дно стеклянной пепельницы, незнакомец, как ни в чём не бывало, закурил ещё одну, явно наслаждаясь своим времяпрепровождением. А я продолжал смотреть и слушать, как покрасневшая костяшка указательного пальца отскакивала от оконной рамы, в одном, только ему понятном ритме, подходящем под набор звуков, похожих на песню.       ​– Доброго времени суток, – а капелла неожиданно оборвалась, и гость расслабленно повернул голову в мою сторону. – Сигаретку? – в каждом жесте была завораживающая лёгкость и непринуждённость, от которой я сначала немного опешил. В ответ на молчание он только грустно усмехнулся и поднёс фильтр к бледным губам, другой конец медленно вспыхнул оранжевым маячком, продолжая тлеть. Теперь его удавалось рассмотреть не только со спины. Лицом этот человек был моложе меня лет так на семь, но совсем немного выше. Вьющиеся, смолистые волосы спадали на сутулые плечи, арки густых бровей изгибались над янтарно-карими глазами, обрамлёнными длинными черными ресницами, и ужасно тоскливый взгляд безумно завораживал. Он был самым живым из всех, что смотрели на меня…» Юноша докурил, свесил с подоконника затёкшие ноги и, одёрнув вниз без того длинные рукава, спрыгнул на пол. В несколько шагов преодолел небольшое расстояние и встал напротив мужчины.       ​– Коля, – взгляд чужих глаз долго бегал с дружелюбно протянутой руки на лицо и обратно. – Не внушаю доверия? – кажется, молчание в ответ ничуть не задело. Он только смерил внимательным прищуром брата по несчастью и двинулся к шкафу. – Понимаю. Здесь всё такое. Выглядит жутко, пугает так, что наизнанку выворачивает, – дверца тихонько скрипнула. – Первое время. Потом уже чуть лучше.       Мужчина только хотел сказать, что напрасно обыскивать полки, но вместо этого удивлённо приоткрыл рот в немом вопросе, когда на кровать упал сложенный комплект свежей одежды, в точности, как на Николае: однотонная широкая рубашка и штаны. Короткая благодарность в спину вполне устроила отвернувшегося юношу, и тот продолжил разговор.       – Зачем в окно полез? – в голосе прорезались нотки строгости, и курчавая голова повернулась в сторону, давая рассмотреть профиль. – Ты не из таких.       ​– Уйти хотел, – хрипло оправдались позади.       ​– Откуда?       ​– Из этого… – даже слово, подходящее для описания, подобрать не получалось. Мужчина резко выдохнул, окинув палату полным отвращением взглядом, и сжал руку в кулак до белеющих костяшек, комкая простыню. Всё здесь осточертело. Его начинало колотить от одной только мысли о месте, в котором приходится находиться. – Домой хочу. Жить нормально хочу! – цедил грубым голосом сквозь зубы, пока не сорвался на крик: – Понимаешь?!       ​– Это хорошо, – всё так же безмятежно, задумчиво отзывался Коля.       – Ты же ни черта не понимаешь, – болезненная усмешка скривила искусанные губы. – Знаешь через что я прошёл? Ты хоть представляешь, какие твари здесь прячутся за каждым углом?! «…Не знаю, что нашло на меня в тот момент. Руки сами силой развернули впередистоящего, схватили воротник и резким рывком заставили наклониться. Всё, что копилось внутри, подавлялось, не давало вздохнуть нависло чернеющей тучей, готовой разразиться громом на голову первого встречного. Меня коробило от воспоминаний, натурально трясло, а кулаки сжимались всё сильнее, оставляя на ладонях полумесяцы от ногтей. Не помню, что говорил ему, помню, что кричал, громко, надрывно, а он непоколебимо продолжал молчать. Отчаянье разрывало грудь, болезненно ломая рёбра, и в какой-то момент об пол разбилась капля, за ней вторая, я перестал контролировать всё: слова, действия, эмоции. Опомнился, когда, стоя на коленях, сминал чужую рубашку, вцепившись в плечи, как в последнюю надежду, рвано хватал воздух и невнятно ругался, заикался, сбиваясь через слово. Опухшие глаза сильно болели, а по спине успокаивающе водили рукой. Я не видел его лица, но слышал голос, настолько ровный, будто этому человеку каждый день приходится сталкиваться с подобным…» – Дмитрий, – спустя долгую паузу гробовую тишину нарушил шепчущий голос. Обессиленный мужчина сглотнул, сделал глубокий вдох и, дрожа всем телом, выдохнул, наконец, отпрянув от Николая. – Дима, – зачем-то пояснил он, кладя руки на лицо и оттягивая кожу вниз. – Меня так зовут, – Незнакомец только заглянул в покрасневшие глаза, и тёплая, печальная улыбка коснулась его губ:       – Будем знакомы.

17 Вторник

«Весь вчерашний день мы практически не разговаривали. Вернее я. Преимущественно молчал, настороженно следил за каждым движением собеседника, присматривался, старался найти подвох, но тот вёл себя подозрительно естественно. Он болтал, не замолкая, о самых обыденных вещах: погоде, которая практически всегда оставалась неизменной, котах, иногда попадающих в здание, упомянул, что одного даже приютил, маленького серенького, совсем слабого, но до ужаса любвеобильного, и долгое время трепетно заботился, незатейливо называя Тучкой. Только вот куда делось это очарование с пятнышком на спине, я так и не узнал. Коля вёл себя так, будто от момента нашего знакомства прошло во много раз больше нескольких часов, а сегодня даже зашёл доброго утра пожелать и протянул шоколадную конфету в блестящей обёртке. Этот человек кажется живым, но болезненная печаль в его глазах так невыразима и красноречива одновременно, что в груди щемит. Всё вокруг больше не кажется пугающим или я начинаю привыкать. Если выбирать из двух зол, то слепо понадеюсь на внезапные перемены за ночь.       Кстати об изменениях (немного забегаю вперёд), жёлтые диванчики в конце коридора заменили небольшими столиками, расставили таким же полукругом, даже украсили маленькими вазочками с цветами, похожими на ромашки. Диванчики мне нравились больше…» Вернёмся к тому моменту, когда наш герой только открыл тетрадь, допивая чёрный чай – чересчур крепкий, без сахара – из прозрачной кружки и кривился от горьковатого вкуса, сводившего скулы. В дверь постучали, привлекая внимание. Не дождавшись приглашения, Коля переступил через порог и вместо приветствия кивнул растрёпанной головой. Гнать его никто не стал, но и встречать с распростёртыми объятиями тоже. Тогда длинные ноги сделали несколько мягких шагов к полюбившемуся подоконнику, и юноша оперся на него ладонями.       ​– И тебе привет, – не успел сказать Дима, закрывая тетрадь, как его тут же перебило шипение. Карие глаза смотрели через плечо, а пальцы одной руки были растопырены в останавливающем жесте. Наступило молчание, Коля вслушивался в тишину, застыв, как восковая фигура и чего-то терпеливо ждал.       ​– Слышишь? – вдруг трепетно сказал он с крупицей восторга. – Запели, – добавил сладким шепотом, как будто боялся спугнуть. Дима нахмурил светлые брови, прислушиваясь. Действительно, в дали, едва уловимо, раздавалось чириканье, плавно сливающееся в дружный хор, где то и дело старались друг друга перекричать. Уголки губ медленно приподнялись, вычерчивая искреннюю улыбку, мужчина впервые за всё время, которое себя помнил, так радовался пению птиц, он прикрыл глаза, запрокидывая голову назад, и ощутил невероятное блаженство, на время, забывая обо всём. Громко солировал дрозд, перекрикивая мелодичные напевы соловья, пересмешник то взвизгивал, то звонко подхватывал эту музыкальную импровизацию, а тонкие посвистывания камышевки разлетались во все стороны, отражаясь эхом от стволов деревьев. Вскоре голоса маленьких артистов стали затихать, и концерт был окончен под шуршащие аплодисменты листвы, только короткое «ку-ку» иногда доносилось из чащи.       ​– Кукушка, кукушка, – Коля развернулся спиной к окну, уселся на подоконник и прислонился затылком к стеклу. – Сколько мне жить осталось? – барабанной дробью застучал дятел, скрипнул коростель, одна только кукушка молчала. Никакого удивления или досады, только безмятежная, скучающая ухмылка и привычный прищур застыли на фарфоровом лице. Он чувствовал напряжённый взгляд Димы. Его это забавляло.       – Суеверный?       ​– До ужаса, – легко пожал плечами Коля, сталкиваясь со смятением в чужих глазах.       ​– Не стоит, чушь это всё.       ​– Жаль, – юноша достал из кармана помятую пачку и снова закурил: медленно, смакуя первую затяжку и запрокидывая голову назад. – Тогда очень жаль, – повторил он, на этот раз более вдумчиво, делая небольшие паузы между словами. Его безмятежность заражала, как будто каждый раз вместе с дымом из лёгких выходил сладкий, дурманящий яд, при вдохе которого по венам растекалось спокойствие.       – Будто тебе жизнь не дорога, – саркастично, даже с неким упрёком, Дима вскинул бровь и взглянул на собеседника, но тот уже не слушал, отрешённо думая о чем-то своём. По крайней мере, делал вид, и прошу заметить, получалось прекрасно. «…Сложно сказать, сколько мы просидели вот так – за короткими, незаконченными диалогами – до того момента, пока Коля не предложил прогуляться, разумеется, по больничным коридорам, потому что на улицу, как оказалось, выпускают по определённым дням и только в сопровождении. Словом – выгуливают. Совсем как какую-нибудь зверушку. Отвратительно. Сначала я опасался, ведь ничем хорошим предыдущие вылазки не заканчивались. Вспомню – в дрожь бросает. Суматоха в коридоре не утихала: врачи сновали из одной палаты в другую, тучный мужчина с желтой нашивкой «охрана» над нагрудным карманом справа, растёкшийся по стулу, как мороженое в знойный день, похрапывал около лестницы. Сегодня все были более дружелюбными: иногда здоровались, но чаще кивали или, увлеченные работой, вовсе не обращали внимания. Коля шёл впереди, а я, всё ещё недоверчиво оглядываясь, за ним. Странное ощущение иллюзии не покидало, даже наоборот – усиливалось, однако заговорить об этом стало бы худшей идеей. Больно наступать на одни и те же грабли…» Они прошли практически до самого конца коридора, на углу оказался автомат с горячими напитками по щадящим ценам, в карманах не оказалось ни копейки, поэтому Дима, уже понадеявшийся на пластиковый стаканчик ароматного горячего шоколада, разочарованно вздохнул, поворачивая голову на Колю. Тот в свою очередь только замахнулся, чтобы постучать в деревянную дверь, но немного погодя положил ладонь на ручку. Неожиданно чужие пальцы обхватили тонкое запястье, резко потянув в противоположную сторону. Испуганное: «Стой!» – прервалось неожиданным шипением сквозь зубы. Коля отдёрнул руку, как будто кипятком ошпаренный, зажимая между подушечками пальцев и ладонью длинный рукав. Он прижал кулак к груди, смотря так враждебно, что в глубине карих глаз вспыхнул янтарный огонёк. У Димы ком подкатил к горлу.       ​– Извини, – выдохнул Коля, виновато опустив голову. – Просто не делай так больше, ладно? Я кофе пролил сегодня утром, теперь болит, – получив одобрительный кивок, он продолжил: – Здесь безопасно, моя знакомая мухи не обидит, – дверная ручка скрипнула. В просторной палате, рассчитанной на троих, собралась небольшая компания, от скуки играющая в карты. Их имён Дима не запоминал, лиц, впрочем, тоже. Только одну очаровательную особу. Её красота была необычайна: волосы нитями дорого шёлка заплетались в длинную косу, завязанную на конце белой лентой, выпущенные каштановые пряди от висков, вполовину короче всей длинны, лежали на покатых плечах. Лицо украшала пара аккуратных родинок. А глаза – чистые, подобно небесной лазури над бескрайним полем в безоблачный день; прозрачные, как холодная родниковая вода, бьющая ключом, и чистые, совсем стеклянные. Она приветливо улыбнулась, а он так и стоял околдованный. Всё в этой внешности казалось притягательным, за исключением одной маленькой детали, которая, обычно, сразу бросается в глаза. Так и произошло. Стоило Диме оторвать взгляд от лица незнакомки, внимание приковал странный узор, черными полосами он тянулся поперёк бледной шеи и имел несколько ответвлений, напоминающих кривые корни сухих деревьев.       – Ради Бога, перестаньте, – заметив чужой любопытный взгляд, девушка стыдливо прикрылась ладонью и отвернулась.       – Простите, я не хотел, – Дима опустил глаза в пол, не находя подходящих слов. На губах застыл вопрос, который он не осмелился задать, но очень хотел.       – Ошибка молодости, – скрипнув старыми пружинами, Коля с гитарой в руках уронил тело на незастеленную койку, дважды перебрал пальцами струны и нахмурился. – Кто в этой богадельне вдруг решил делом заняться? Я же говорил не трогать инструмент.       – Ой, Коленька, – неожиданно просияв, вскочила девушка и метнулась к тумбе, стоящей рядом с её спальным местом. – Я такое нашла, – приговаривала она, стоя на коленях. – Ты только не ругайся, – дверца тихонько хлопнула, незнакомка смерила мелкими шажками комнату и села рядом, протягивая тонкий, пожелтевший лист бумаги, сложенный трижды. Коля продолжал дёргать струны, подкручивая колки то в одну сторону, то в другую, а девушка терпеливо ждала, склонив голову на бок. Когда с гитарой было покончено, юноша провёл рукой по волосам, убирая их назад, перехватил бумажку, и облокотился спиной о стену, развернул. Левый нижний угол украшала небольшая зарисовка, посередине темнел полумесяц от кофейной чашки, а на горизонтальных полосах, которыми разлиновывают листы нотных тетрадей, были аккуратно выведены рукописные ноты без единой помарки. Коля сразу узнал свой почерк.       – Откуда? – глянул он исподлобья. – Я всё сжёг.       – Как говорится – рукописи не горят, – выпрямившись, гордо мотнула головой девушка, но собеседник её радости не разделял.       – Прекращай говорить ерунду, – недолго думая, Коля смял лист и бросил его в дальний угол палаты, – Глупости это всё.       – Ты музыкант? – неожиданно спросил Дима.       – Нет, – отрезал юноша.       – Да! – восторженно воскликнул женский голос, её осадили строгим: «Ната», но та не унималась. – Самый талантливый музыкант! Вы бы слышали его песни, слова пронзают в самое сердце, а мелодии, – Наташа мечтательно вздохнула, складывая руки и прижимая их к груди, как будто в ладонях держала текста песен, боясь ненароком упустить сквозь пальцы. – Кажется, он играет вовсе не на гитаре, а на струнах души, иначе не могу найти другого объяснения тому, что вечно покрываюсь мурашками от этих волшебных аккордов. Как жаль, что здесь нет пианино, мне так нравилось его звучание, – она обратила взгляд к Николаю, а в стеклянных глазах заблестели алмазной крошкой слёзы. – Я бы все богатства мира, всё-всё бы отдала, что у меня есть, только бы снова услышать, – пламенная речь тронула Диму и всех присутствующих, заставив отвлечься от игры, один только Коля оставался безразличен. Он отложил гитару, встал и, сложив руки за спину, пошёл к окну.       – Чего смотрите? Окончен концерт, катитесь отсюда, – повисло молчание, тогда раздался громкий удар кулаком о хлипкий деревянный подоконник. – Вон, кому говорят, – все засуетились, молча покидая помещение и бросая непонимающие взгляды на Наташу, та только виновато смотрела в ответ, тихонько шевеля губами: «Извините». – Дима, – он повернул голову в сторону. – Тебе тоже пора идти. Палата опустела, гнетущая тишина заполнила пространство, и Наташа долго не решалась её нарушить, она едва дышала, перебирая в руках тканевый носовой платочек с колокольчиками, вышитыми собственноручно. Когда молчание стало невыносимым, девушка встала с места, сделала несколько шагов навстречу, но только успела открыть рот, как заговорил Коля:       ​– Всё осознала. Раскаялась, – юноша развернулся, облокачиваясь о подоконник. – Какая молодец, – с насмешкой прошептал он, убирая выбивающуюся прядь каштановых волос за ухо и проводя тыльной стороной ладони по фарфоровой щеке. Наташа только прикусила губу, силясь не расплакаться. Невесомым касанием чужая рука опустилась на шею, очертила изгиб плеча и остановилась у кончика косы, не дотрагиваясь до ленты. – Красивая…Тяжело досталась? – та только мотнула головой.       ​– Нисколько, – бледно-розовые губы растянулись в грустной улыбке. – Заберёшь себе?       ​– На кой она мне?       – Что за вопросы? – Наташа немного растерялась, но старалась не подавать вида. – Неужели забыл, как сам рассказывал мне об этом месте. Каждый может заслужить возможность вернуться к жизни, нужно только доказать, что шанс будет дан не напрасно, – лепетала она и, кажется, всё с большим энтузиазмом.       ​– Доказала? – отрезал Коля, складывая руки на груди. – Вот и скатертью дорожка.       – Скоро третье полнолуние, как ты здесь, если не поторопишься, то… – Наташа замолчала, не в силах произнести слово, которого боялась до глубины души. Ей не хотелось верить, что всё может быть безвозвратно потеряно. – Пожалуйста, возьми, – мелко дрожа, тонкие девичьи пальцы потянули за край ленты, аккуратно развязывая бантик. – Люди должны услышать твою музыку. У меня ещё есть время…       ​– Какая же ты дура, – Коля вздохнул и отвёл разочарованный взгляд, а глаза напротив тут же затянула мутная пелена. Ленточка медленно упала на пол, а Наташа больше не могла терпеть: нижняя губа обиженно подрагивала, нос дёрнулся, и девушка громко всхлипнула, сжимая руки в кулаки. Никогда слова не ранили её так сильно как сейчас.       ​– Ты чёртов эгоист, – прохрипела она, глотая ком, вставший поперёк горла. – Хоть знаешь, через что мне пришлось пройти? Да я места себе не находила после того, как узнала, что с тобой случилось. Как там Коля? Что с Колей? Где Коля? А Коля решил: «Гори всё синим пламенем», напился и пошёл по крышам гулять. Скуку ему развеять захотелось, – голос снова начинал хрипеть, но теперь от крика, вырывающегося из груди вместе с болью, которая всё время сидела глубоко внутри. – Несчастный случай, – надрывалась она, повторяя слова судмедэксперта. – Все так говорили, а я продолжала искать виноватых. Все глаза выплакала. Знаешь, что это такое?! – Наташа указала на свою шею, окольцованную черным следом. – Тошно без тебя было настолько, что в петлю полезла!       ​– Дважды дура.       – Сукин сын! – вскрикнула она, и на всю палату раздался звонкий хлопок. Нежную кожу девушки обожгла пощёчина. Распахнув глаза, Наташа отвернулась в сторону, зажала рот рукой, чувствуя, как наливающийся краской след начинает неприятно щипать.       – Успокоилась? – строго начал Коля. – А теперь смотри, – он расстегнул пуговицы на манжетах, поочерёдно закатывая длинные рукава по локоть. По предплечьям тянулись вертикальные полосы, напоминающие вены смолистого цвета, в точности как на чужой шее. Девушка в ужасе прикусила губу и закрыла лицо руками, больше не сдерживая слёз. – Смотри, кому говорю, – слышала чужой голос, больше не повиновалась ему, мотала головой и не могла поверить своим глазам. Хрупкие плечи дрожали, Наташе до последнего хотелось верить, что ей показалось, но посмотреть ещё раз не хватало сил. Коля молча наблюдал задыхающиеся всхлипы девушки. А потом закурил.