Вечная обитель

Сигарета дотлела до фильтра, но он не сделал ни одной затяжки. Горло неприятно раздирал холодный воздух, скользящий по стенкам гортани при каждом вдохе. Шмыгнув покрасневшим носом, Коля щелчком выбросил бычок, оставляющий за собой россыпь серого пепла, и свесил ноги с парапета крыши. Тяжелый взгляд услаждало зарево заката. Яркое, горячее, будто никому неподвластное, изо всех сил желающее вылить все краски на холст, без конца и края заполнить его только собой. Казалось, ничто не способно заставить потухнуть эти языки громогласного пламени, сражающегося в одиночку с наступающей тьмой, но оно медленно тонуло и угасало в зажигающихся огнях ночного города, пока вовсе не растворилось в них.       Поздний вечер звучал гудением авто в пробках под подошвой, пах чужими сладкими духами, ощущался мурашками под тонкой, легко продуваемой курткой, а на вкус был ничуть не лучше, чем все остальные дни – оставлял горький осадок на корне языка и перемешивался с ментоловым привкусом жвачки, расползающимся по всему рту. Как жаль, что эта свежесть не могла проникнуть в кровь, начать циркулировать по всему организму и вытеснить постоянную усталость. Отрезвляющий оклик за спиной заставил нехотя подняться, шаркнуть обувью по бетону и поплестись за тем, чью непрекращающуюся болтовню, отражённую эхом от лестничной клетки, пришлось слушать вплоть до нужной двери. Серые стены помещения разбавляли пёстрые плакаты, с которых надменно смотрели исполнители популярных групп, погнутые пластинки, давно пришедшие негодность и на скорую руку разукрашенные каким-то непутёвым художником. Добрая часть гирлянд, натянутых под низким потолком, уже перегорела, но снимать их не торопились. Несколько непримечательных столиков расположились поодаль друг от друга. Одни только стеклянные стаканы и бутылки с высокоградусным содержимым блестели позади барной стойки, отражая свет неоновых вывесок.       Некоторое время спустя подвальное помещение, оборудованное под бар-клуб, заполнилось посетителями. Контингент самый привычный для таких заведений – пьяницы, размалеванные девицы в коротких юбках и те, кто пришёл найти себе развлечение на одну ночь. Пятничным вечером намечалась неплохая музыкальная программа, как жаль, что её никто не будет слушать. Держа в зубах резинку, Коля собрал часть волос в небрежный хвост, поправил ремешок от гитары, неприятно натирающий плечо через тонкую ткань кофты, и откинулся на спинку стула. В углу маленькой комнатушки стояла вешалка, стол, ножку которого приходилось подпирать потрёпанной книжкой, чтоб придать стойкости конструкции, находящейся в плачевном состоянии, а из открытой форточки тянуло уличной прохладой, но даже постоянное проветривание не помогло бы избавиться от затхлого запаха, давно въевшегося в холодные, голые стены. Громкий шепот членов группы сливался с музыкой, глухо доносящейся со сцены, и шумом разгоряченной алкоголем толпы. Эта какофония с каждой минутой всё больше вызывала раздражение, давила на трещащую голову, которая по истечению отведённых двадцати минут на сцене натурально раскалывалась, отдавая болезненной пульсацией в виски.

***

В отражении зеркала, заляпанного жирными отпечатками, помадой и жвачкой, отдалялись кабинки общественного туалета, и тускло мерцали лампочки, освещающие бледное лицо. Капли воды из крана очерчивали лоб и щёки, скатываясь по подбородку, и разбивались о треснутую раковину. В такой обстановке сложно найти хоть что-то романтичное, однако пара за куском фанеры, называемым дверью, с этим прекрасно справлялась. Не будем вдаваться в подробности.       Коля нащупал в кармане обезболивающее и трясущимися руками выдавил две таблетки в ладонь, моментально жалея о совершённом поступке. Лишнее внимание – пожалуй, то, чего меньше всего хотелось получить от незнакомца, чьи зрачки едва позволяют разглядеть радужку. Не успел Коля разобрать невнятные слова, по всей видимости, адресованные ему, как к горлу подкатило чувство тошноты и отвращения, вылившееся вместе с желудочным соком прямо в раковину.       Кашляя, и рвано хватая воздух, он поднял покрасневшие, стеклянные глаза, смотря по сторонам. С губ, скривившихся от нервной улыбки, сорвался дрожащий выдох облегчения – рядом никого. Прополоскав рот, Коля проглотил сразу обе таблетки, запив той же водой из крана, нисколько не брезгуя. Какая разница, когда всё вокруг тебя – грязь. Ватное тело сползло вниз, слабо держась вспотевшими руками за керамические бортики. Холод от плитки пощипывал колени через протёртую ткань рваных джинсов. Коля подумал о том, что весь день ничего не ел и о том, как хочется спать. Он точно не знал, сколько просидел на полу, спрятав лицо в ладони и мелко дрожа, но судя по ослабшей головной боли и взволнованным возгласам, которыми его встретили в зале, времени прошло немало.       ​– А я говорил, что перед концертом пить не надо, – задорно развернулся на крутящемся стуле молодой человек, светлые волосы которого были зачёсаны назад. Укладка выглядела так, будто ему на голову вылили полбутылки подсолнечного масла, все так и думали, пока не подходили ближе и не начинали кривиться от едкого запаха химозного облака лака, нависавшего над ним.       ​– Трезвее тебя буду, – облокачиваясь на стойку, закатил глаза Коля, параллельно показывая бармену жестом дублировать напиток чужих бокалов. Выбить жалкие полчаса для выступления в клубе, причём не самого перспективного района, удалось с трудом, поэтому группа начинающих музыкантов решила отпраздновать свой небольшой триумф. Попойкой.       ​– Ну хватит хмуриться, – ласково обратилась вокалистка, кокетливо проводя указательным пальцем по чужому плечу. Она уже была заметно раззадорена игристым, повторённым третий раз. – Давай лучше на брудершафт, – женская рука с татуировками на предплечье элегантно протянула бокал. Коля смерил её неодобрительным взглядом, но сопротивляться не стал. Выдохнул короткое: «Ладно», на том и выпили. Глотая кислое шампанское, юноша сделал простой вывод – дешёвое – и нехотя поцеловал девушку в щёку.       ​– Как скромно, – с наигранной обидой в голосе та прикусила губу. – Или из-за людей вокруг стесняешься? – поправив внушительное декольте, она придвинулась ближе, но в туже секунду уронила голову и залилась звонким смехом, обращая на себя внимание стоявших рядом незнакомцев. – Ладно, ладно, извини.       – Ты неисправима, – не в упрёк сказал Коля и тоже раскололся: впервые за вечер его лица коснулась улыбка.       – Кстати, а где Наточка? Наточка – Ната, она же Наташа или как её называл Коля – ангел. Девушка была воплощением нежности и недосягаемого совершенства. В голове не укладывалось, почему вдруг человек, чей облик настолько незапятнан низменностью мира, решил пачкать свои белоснежные крылья о чужие руки, пропахшие табаком. Почему предпочёл греться не в лучах солнца, а в объятиях старого пыльного свитера? «Почему она выбрала влюбиться в непутёвого музыкантишку? Почему всё не закончилось, когда моя дорожка начала идти по наклонной» – думал Коля и настолько сильно сдавливал стакан, что удивительно, как он не треснул. Грудь неприятно обожгла досада, а горло – спиртное, которым он попытался нейтрализовать горечь. Нисколько не помогло, однако разлившееся внутри тепло обволокло гнетущее чувство стыда, спрессовывая его до размера горошины, которую вскоре разъел шот водки с ликёром. Этот вечер, как и многие предыдущие, юноша решил утопить в стакане.

***

Празднество постепенно перекочевало в одну из маленьких квартир на пятом этаже хрущёвки. Шумели больше, чем в баре: громкая музыка долбила по сетке динамика и расползалась вибрацией по всем четырём стенам, девичьи взвизгивания то и дело резали слух, а на то, как соседи отчаянно стучали по батареям, никто не обращал внимания. Со временем гул стих, Все были погружены в собственное удовольствие.       Блондин с вокалисткой лежали спиной на плешивом ковре и нелепо смеялись, стоило одному из них скривить рот в глупой ухмылке или сказать что-то, понятное только этим двоим. Их босые ноги были сложены на невысокий диван, где пара, совершенно незнакомых друг другу и тем более окружающим, решила устроить прелюдия.       Перехватив дотлевающий окурок из руки вокалистки, Коля как можно аккуратнее перешагнул через уснувшего посреди комнаты барабанщика, пошатнулся, но вовремя поймал равновесие, тихо выругавшись себе под нос. По дороге от комнаты до кухни он дважды затянулся и потушил бычок в чашке кем-то не допитого холодного кофе. В небольшом узком помещении было прохладно, ветер, вылетавший из открытого окна, колыхал ажурные занавески, бледный диск высился над таким же домом напротив и лунный свет оседал пылью на подоконнике. Коля формально кивнул трём людям, как бы извиняясь за то, что прервал их разговор своим появлением, потянул дверцу холодильника и стал изучать его содержимое. Взгляд упал на брикет сыра, банку солёных огурцов и сковородку с жареной картошкой, достав всё это с полок, юноша на скорую руку сделал бутерброд и принялся орудовать вилкой, то окуная её в рассол, то карябая антипригарное покрытие. Чувство насыщения пришло быстро, несмотря на то, что весь вечер он просто перебивал аппетит закуской. Чужие сплетни не вызывали интереса, потому быстро надоели, захотелось тишины, но никакого желания возвращаться домой не было, вернее сказать – оно уменьшалось в прямой пропорциональности с трезвостью. Дрожь пробила от перспективы появиться на пороге глубоко за полночь, источая тлетворный запах перегара, еле перебирать ногами, а после встретить сонное, раздосадованное лицо, которое будет печально смотреть на него своими небесными глазами, полными жалости без толики осуждения. Подумав об этом, Коля вспомнил как последние несколько часов неоднократно игнорировал жужжание телефона, который всегда стоял на беззвучном режиме.

***

Закрыв за собой дверь ванной комнаты, он уронил тело на кафель, облокотился о чугунный бортик и подтянул колени к груди. Спустя минуту раздумий с большим пальцем у кнопки вызова, отбросил мобильный в сторону и запрокинул голову назад, прикрывая глаза. Дверные петли скрипнули, и справа послышался хриплый бас.       ​– Вот ты где, – щурясь спросонья, проговорил хозяин квартиры. – Почему мне твоя девушка названивает и спрашивает где ты? – он уже был готов начать тыкать экраном в чужое лицо, но быстро проглотил возмущение, окидывая Колю взглядом сверху вниз. – Выглядишь неважно, – после небольшой паузы резюмировал барабанщик.       ​– Я думал, до утра проспишь, – юноша отрешённо открыл глаза.       ​– Слушай, из меня психолог такой же, как из тебя балерина, но невооружённым глазом видно, что всё уж точно не в порядке.       ​– В детстве мама хотела, чтобы я занимался танцами, так что балерина, возможно, вышла бы неплохая.…Уж точно лучше, чем музыкант, – Коля стиснул руку в кулак, оставляя на ладони отпечатки полумесяцев от ногтей. – А я ведь не хотел всего, – выставив указательный палец, он очертил в воздухе круг. – Этого…Я ведь совсем не такой, – юноша быстро поднялся с пола и заглянул в отражение зеркала. Несколько секунд на него смотрели два глаза, пожиравшие своим взглядом незнакомца напротив, их белки были затянуты тонкой паутиной красных капилляров, а радужка со зрачком судорожно бегала то к испарине на лбу, то к дрожащим рукам, то снова возвращалась к кривой ухмылке. – Видишь? – уголки рта дёрнулись вверх, растягивая вкрапления свежих трещин на губах. – Это не я, Понимаешь? Не. Я. – зачем-то повторил он дважды и замотал головой, как будто старался убедить в своих словах оскалившееся отражение, которое насмешливо кивало и мерзко рокотало «Ты».       ​– Что ты несёшь…? – напряженно пошатнулся собеседник, на долю секунды изъявляя желание приблизиться к Коле, но всё-таки не решился это сделать. – Давай сейчас примешь холодный душ, пойдёшь спать, а утром приедет Наташа и отвезёт тебя домой.       ​– Я намного больше, – не унимался Коля, яростно тыча пальцем в отражающую поверхность. – Масштабнее! Громче! Я учусь в консерватории, люблю Наташу, пишу музыку, которая нравится людям, – он уронил голову, истерично хватая воздух и болезненно смеясь. – Меня любят, признают. Я есть искусство, а не жалкий никчёмный мальчишка, который ошивается по грязным барам ради того, чтобы перебирать струны в глупом мотивчике перед толпой неотесанных ничтожных ублюдков, не способных отличить Чайковского от Вивальди, – слова вырывались из груди, вибрируя от крупной дрожи, бьющей всё тело насквозь. Ноги предательски подкосились, бросая тело на пол. Обняв себя, Коля впивался пальцами в плечи, чувствуя, как по горящим щекам катятся слёзы. Наблюдать за этим со стороны было невыносимо, поэтому хозяин квартиры решил, что самым правильным решением будет оставить его до прояснения сознания, тем более с похожими приступами непонятной истерии участникам группы нередко приходилось сталкиваться, но как бы они не пытались выяснить причину, юноша уходил от ответа. Коля давно перестал слышать звуки вокруг, голоса, музыку, даже не сразу понял, что остался один в маленькой ванной комнате с тусклой лампочкой, свисавшей с потолка. Мысли пчелиным роем вились, жужжали и ударялись о стенки черепной коробки, вызывая своей вибрацией неприятную пульсацию в висках. Казалось, что голова вспухла до невероятных размеров, и вот-вот лопнет, как шарик, перенасыщенный гелием, но лезвие гильотины осознания рассекло шею раньше, чем это произошло. Всё накатившее снежным комом внезапно растаяло в лучах простой истины. Тот, кого он описывал – лишь плод воображения. Мечта, к которой Коля так упорно шёл много лет, пока в один день не сорвался со скалы собственных ожиданий. Как известно – чем выше, тем больнее падать, а если учитывать масштаб юношеских амбиций, то это падение с летальным исходом. «Выходит, мы с Тобой одно целое» – мысленно обратился Коля к монстру в отражении, с досадой принимая поражение. Оказалось, что причина всех душевных терзаний крылась в борьбе с этим дёгтем, постепенно отравлявшим весь организм. Ладонь легла на предплечье, закатывая длинный рукав, и подушечки пальцев коснулись свежих шрамов на предплечье – вот что он отчаянно пытался вырезать. В бреду, как это происходило обычно, он достал из кармана новое лезвие, избавился от бумажной упаковки, и опустошённый, без единой мысли перечеркнул все рубцы, оставленные поперёк, одной длинной, быстро алеющей полосой. Раскаяние всегда приходило с рассветом, но в этот раз он не наступит.