Я съем твою душу на завтрак 18+

— ¡Chicago! — завопила Мария его имя, как только он закрыл дверь в свою комнату. Она увидела одну кровать и сложила в своей не особо одаренной головушке два плюс два. Теперь их дружба выглядела еще сомнительнее. Чик уже выучил этот тон, но еще лучше знал, что за ним, как правило, следовало. Он облизнул губы, дрогнувшие в озорной ухмылке, приготовившись выслушать на испанском недовольную триаду в свой адрес. — ¡¿Qué demonios eres?! (Да что ты такое?!)– она шлепнула ладонями по лбу, а потом вскинула руки к потолку, словно пыталась до кого-то докричаться наверху: – ¡Dios, dame fuerzas! ¡Por favor!* (Боже, дай мне сил! Пожалуйста!) Мартышка гневно подпрыгнула. Еще чуть-чуть и она топать начнет. Чикаго подавил смех, откашлявшись в кулак. Он понял лишь «Да что ты такое?!» и «Пожалуйста!» Другую прозвучавшую фразу Чик не смог перевести. Однако догадаться, что Мари снова по-своему проклинает его, было не сложно. Это уже обыденная традиция. Можно сказать, признание в любви, ласкающее его слух. – Eres un encanto, ¡yo también te quiero! — также эмоционально и саркастично вернул Чикаго Марии, что в переводе означало: «Моя ты прелесть, я тоже тебя люблю!» Это заставило ее повернуться и вскинуть бровь. Секунду, и Мари вспыхнет, как спичка. Хотя по натуре Мария была ближе к факелу. Иными словами, какая-то бракованная у него спичка. Однако лучше для него она быть не могла. Нильсен-Майерс оттолкнулся от стены. Послал Суарес воздушный поцелуй и принялся раскладывать вещи. Как же он рад вновь оказаться в своей комнате. Светло-холодный паркет. Две стены были выкрашены в цвет мокрого асфальта, а другие облицованы декоративным дымчатым камнем. Несколько лет назад стены угрожали расплющить его мозг в период обращения, но этим долгожданным вечером шептали о гарантии его собственной защищенности. Это означало, что можно ненадолго разрешить себе побыть уязвимым. Все пространство было выполнено в минималистичном стиле и вбирало в себя контраст из светлых и темных тонов дерева. Вместо люстры к потолку были подвешены и равномерно рассредоточены светильники в виде нежно-голубых воздушных шаров, на которые Чикаго любил смотреть, когда засыпал. Глядя на них, его мысли улетали далеко в небо, за облака несбыточных мечтаний. Шары напоминали о путешествиях. Чик пообещал себе, что как только выберется из клана, обязательно уедет. Если бы он смог вновь стать человеком, предпочел бы умчать далеко за горизонт. Туда, где его никто не достанет. Под палящее солнце. И заставил бы звезду слушать свои молитвы, пока кожа не стала бы обжигающе горячей. И это бы вовсе не значило, что выступившие ожоги вот-вот заставят его страдать. Туда, где прибой смоет невыплаканные слезы и, словно страшный сон, унесет с волнами вдаль. И пусть то, что когда-то казалось несбыточным, однажды станет его сладкой явью. В центре на мягком белоснежном ковре стояла двуспальная кровать с пышными подушками, застеленная красно-коричневым покрывалом. Над ней висели огромные дизайнерские черно-белые часы. Их форма принимала римские числа. Чикаго слышал мерное тиканье. Возле стояла прикроватная тумбочка. На ней лежали книги и изгибался причудливый светильник, в котором можно было узнать лицо, что будто вывели ручкой на бумаге. По левую сторону комнаты стоял двустворчатый широкий шкаф. Чик задумался: а не засунуть ли в него Мари? Высокая угольная ваза с пушистыми сухоцветами оттенка розового золота. И рядом пол стены занимал почти что пустой книжный стеллаж. Многие книги Чикаго перевез в дом «Пылающего Заката». Сейчас там частично занимали место неприхотливые растения, свечи да прочие безделушки. По периметру комнаты на полу были расставлены холсты с простыми, но эстетичными сюжетами, добавляющими уют. А на стенах развешены гирлянды в виде металлических звездочек. Они тянулись практически через всю спальню. По правую сторону располагался комод и письменный стол, с разной техникой, которую Чикаго не стал перевозить. — Лучше бы ты сказал родителям, что мы встречаемся! — воскликнула Мария и гневно тыкнула пальцем на кровать. Чикаго равнодушно пожал плечами. — Забей. Они уже давно не задаются лишними вопросами, если дело касается меня. — Неудивительно, — прищурившись, съязвила Мари. — Зачем это все? — она имела в виду, чем руководствовался Чик, сказав, что они будут делить его комнату, когда существует возможность избежать тесноты. — Ну, во-первых, ты под моим пристальным наблюдением. Мария уже сощурила глаза так, что те почти закрылись. — Ты же понимаешь, что я не сбегу! У меня столько раз был шанс это сделать, но я все еще здесь. — Во-вторых, как я сказал тебе раньше, мне нужна твоя помощь. С того момента, как я стал вампиром, это моя первая ночь в доме, где более чем один человек. Слишком много времени в человеческом обществе без передышки. Другое дело, когда я терпел одну тебя. Ты мне нужна в роли охотника. И я хочу, чтобы в эти дни ты оставалась ко мне как можно ближе. Поэтому на всякий случай будешь спать со мной, — оставив шутки, четко проговорил Чикаго. — Хорошо, — без лишних слов и эмоций остыла Мари. Она понимала его опасения, что не могло не радовать. — Спасибо, — туманно произнес Чик. Выходные должны стать испытанием, поэтому он был немного на взводе. — Я думала, ты никого не пускаешь в свою постель, — насмешливо припомнила Мари. — Я тоже так думал до того момента, пока ты не стала лунатить и ложиться на меня сверху. Так и скажи, что затеяла нечистое. Какие грязные мыслишки посещают твою голову, маленькая развратница? Мария задохнулась. С глупой улыбкой, стараясь из последних сил исправить ситуацию, она искала нужные слова: — Я же сказала тебе, что не контролирую себя! — Мари самой было смешно. — Перестраховка лишней не бывает, поэтому мне придется тебя потерпеть. Если хочешь, можешь лечь на коврике, — Чик вернул присущую себе язвительность. — Хотя какая разница, если ты все равно ляжешь на меня. Да, Мария? Раздраженно поджав губы, она фыркнула. — Сам чего не ляжешь на ковер? — Мое дело предложить. Тебе никогда не нравятся мои идеи. Слух Чикаго уловил в прихожей суету. Закрыв сумку, он мимолетно улыбнулся. Через пару секунд в его комнату ворвутся близняшки. Так и случилось. В считанное мгновение Хеннесси практически с ноги открыла дверь. В комнату вбежали две четырнадцатилетние девчонки. «И когда только они успели так вырасти?» Кажется, за несколько месяцев с последней встречи они стали еще взрослее. — ЧИ-И-И-К! — в один голос запищали близняшки. Младшие сестры Чикаго были совершенно разные. Как внешне, так и внутренне. Хенни — копия отца: брюнетка с прямыми волосами, достающими до талии, c теми же чертами лица и незаметными веснушками. Только вместо синих глаз унаследовала черные. Свободолюбивая проказница с взрывным характером, остро-выраженным чувством справедливости и страхом перед ответственностью. А Иви — копия матери, за исключением красных волос. Юная девушка, какой ее уже должен воспринимать Чикаго, была обладательницей светло-русого каре — родной цвет волос их матери, в том числе и Чика. Глаза у нее были большие и бездонные, как у Лекси, но цвет глубокий синий, как у Тетсу. Ива, напротив, очень ответственная. Более сдержанная, чем Хен, но за словом, как и сестра, в карман не полезет. У девочек совершенно разные компании и интересы. Бывает, сестры не ладят, но все равно находят общие точки соприкосновения. Ива с раннего детства работает в модельном бизнесе. Моделинг был и остается ее мечтой, в которой она серьезно развивается. Хеннесси всегда питала любовь к музыке. Отец обучает ее игре на гитаре. Они вместе пишут песни и часто исполняют их на семейных посиделках. Сколько Чикаго себя помнил, родители всегда прислушивались к мнению своих детей, поддерживали и направляли. Что очень ценно. За это он их очень уважает. В отличие от Ивы, Хенни не забивает себе голову стремлениями, не строит глобальных планов и живет моментом. У нее более простое отношение к жизни, нежели чем у сестры. Иви в этом полная противоположность. Ей важно распланировать все наперед, поставить себе цели и напролом двигаться к ним. Сестры налетели на Чикаго с двух сторон и обняли его за талию. — Ты приехал! — радостно констатировала Хеннесси. — Мы так соскучились! — оживленно подхватила Ива. Чик потрепал обеих по волосам под смягчившимся взглядом Марии. — Это мои сестры. Ива и Хеннесси, — между тем он представил девочек Мари. — А у Ивы парень скоро появится, — не к месту выразительно поведала всем Хенни, так, будто знала Марию всю жизнь и вообще у них дома не было нового человека. Девочки отступили от Чикаго. Иви укоризненно взглянула на близняшку и, шикнув на нее, потянула ее за цепь, свисающую с юбки. — Что я такого сказала? — стряхнула Хенни руку Ивы. — Что за парень? — он обратился преимущественно к Иве. Ива залилась краской и поспешила оправдаться: — Нет никакого парня! Хенни, замолчи! Не слушайте ее. — Правильно, — поддержал Иву Чикаго. — Не нужен он тебе. — А ты не решай за нее, — усмехнулась Мария, присоединившись к их разговору. Хеннесси и Ива одарили Марию своим вниманием. Иви улыбнулась, видимо, в благодарность. Вмешательство Мари позабавило Чика, и он лишь многозначительно склонил голову набок. — Привет! — опомнилась Хен и на одном дыхании выпалила: — Как тебя зовут? — Мария, — она улыбнулась близняшкам в ответ. — Ты, должно быть, девушка Чикаго? — продолжала наседать с вопросами Хеннесси. — Подруга… — в очередной раз поправил Чик. Наверное, это никогда не закончится. — Почему? — Вот и я задаюсь этим вопросом, — в него тут же прилетела одна из подушек, лежавших на кровати. Мария швырнула. Девочки захихикали. — Я имела в виду, почему только подруга? Я точно хочу, чтобы вы встречались, — бесцеремонно выдала Хенни. — Мне понравилось, как Мария бросила в тебя подушкой! — Да! Давайте-давайте! — прибавила Ива. У Мари глаза на лоб полезли от такой прыти. Сестры утомили Чика этими глупостями, и он решил сменить тему и повторить свой вопрос: — Что с парнем, Ива? — Ничего, — невинно пробормотала она, оборвав зрительный контакт. Хеннесси ответила за сестру: — Обмен любезностями, — усмехнулась близняшка. — Скоро есть друг друга будут. У Чикаго вырвался смешок, а Ива напала на Хен: — Хеннесси! Язва! — Ничего подобного! Хенни подбежала к Марии. — Не стой здесь! — она начала подталкивать ее к кровати: — Идем со мной! Плюхайся! — Хен усадила Мари и запрыгнула рядом. Ива заняла место с другой стороны от Марии. Сестры окружили ее, и они втроем развалились на его постели. — Как вы познакомились с Чикаго? — бодро полюбопытствовала Иви у Мари. Мария явно не обрадовалась вопросу, но не показала этого. — Это довольно простая и скучная история, девочки. Мы встретились в баре и подружились, — чуть не сквозь зубы поведала она, натянув улыбку. — По правде говоря, Мария увидела меня и потеряла голову. Потом привязалась, — добавил деталей Чикаго. — Стех пор она прилипла ко мне и не отлипает. Втянув воздух, Мария ласково сказала: — Я тебе шею сверну. — Это она от любви большой. Мари закатила глаза. Ива и Хенни рассмеялись. Близняшки поболтали с ними еще какое-то время. Чикаго узнал, как у них дела и последние новости. Он плачевно мало общался и виделся с ними. Если бы Чик поддерживал общение как ни в чем не бывало, то количество вопросов к нему: почему он отстранился, почему не приезжает, увеличивалось бы. Поэтому редко, но Чикаго списывался с сестрами, иногда писал и отвечал на сообщения в семейных чатах. Из-за чувства вины ему давалось это тяжело, и он ощущал себя лишним. Потом Хен утащила Иву на кухню. А Чику на ум пришла идея, показавшаяся ему забавной. Почему бы немного не поиграть? Мария встала с кровати, и Чикаго резко перехватил ее, развернув боком. Пальцами обхватил ее шею и, скользнув к челюсти, приподнял. — Ты что делаешь? — нахмурилась Мари и прошипела: — Отцепись. Чикаго наградил ее дикой ухмылкой и наклонил голову охотницы набок, открывая шею. Мария попыталась вырваться, но, увы, Чик держал ее слишком крепко и вплотную к своему телу. — Если твой срок жизни примерно в бесконечность раз больше моего и ты, как вампир, чувствуешь свое превосходство над простыми смертными, это не значит, что тебе все дозволено. Запах Марии. Ее твердый тон. Бешеный взгляд. Четко очерченный угол челюсти. Горячая кожа, встречающаяся с его холодной. И дурманящая рассудок кровь, бежавшая по венам… «Вокруг тебя пожар, мне лишь осталось потушить его и остудить твой пыл», — произнес Чикаго про себя. Чтобы позволить себе потерять последние крупицы разума от нее, достаточно было сделать шаг не туда. Чик поддался вперед и, задевая губами нежную щеку, низким голосом прошелестел: — Осторожнее, чудовище. Затем он спустился ниже к шее и прошептал: — Не дергайся. Так что там с шеей? — переспросил Чикаго и нагнулся так близко, чтобы Мари ощутила его дыхание на своей коже. Она не ответила. Сдерживая приступ настигшей острой жажды, Чик ее предупредил: — Береги свою. Если бы я мог, я бы прикусил твой язык. На лице Марии отразилось полнейшее замешательство. Она затаила дыхание. — Прикусил бы ты свой. Отпусти. Как же засевшая внутри тьма отчаянно желала впиться клыками в кожу Мари и вновь почувствовать вкус крови. Вместо этого, сжав зубы, Чикаго оставил краткий поцелуй на ее ключице. Прежде чем отстраниться, он заметил, что от этого жеста у нее выступили мурашки. — Чтоб тебя… — приходя в себя, прохрипела Мария. Чик, недолго думая, пошел на выход. — Какого черта?! — выкрикнула она ему в спину. — Ничего личного, — беспечно ответил Нильсен-Майерс, стараясь замедлить биение сердца, которое казалось ему как никогда беспорядочным. *** Сидя за фортепиано, Чикаго вспоминал мелодию из детства и перебирал знакомые ноты, обдумывая произошедшее в комнате. Хотя в голове творилась полная неразбериха, которая ему совершенно не нравилась. Все же кое-что он для себя понял. Мария стала единственным человеком, которому впервые за долгое время удалось вызвать у него живые чувства. Чику показалось, что он разучился что-либо чувствовать еще после комы. Став вампиром, Чикаго ощущал только ярое желание убивать. Он ничего не хотел. Ничего не мог. Ни на что не было сил. Изо дня в день, прикладывая зверское усилие, Чик отдирал тяжелое тело от постели и влачил свое жалкое существование. Возможно, если бы не вампирическая сверхъестественная сила и не огромное желание стать человеком, Чикаго бы днями напролет либо спал, либо молча смотрел в потолок. Если бы он не поставил себе цель выбраться из собственного кошмара, давно бы провалился в темную бездну. Или застрелился серебряной пулей из револьвера. Однако Мари вызвала в нем желание. Чувство было настолько настоящим и необузданным, что ему почудилось, что он вдохнул полной грудью. Не как вампир, а как человек, которым когда-то был. Чикаго должен был признать, что за месяц, который они были знакомы, эта девушка каплей за каплей пробуждала в нем жизнь. А быть может, Мария сама есть жизнь. Яркая, а порой угасшая. Не раз поцелованная смертью, обнятая горем, но не сломленная, продолжающая путь. Полная страсти, не лишенная нежности. Она имела глаза, объятые огнем печали, но хранящие блеск искренней благодарности каждому дню. Жизнь принимает воплощение в каждой из ее деталей. Мария вышла из комнаты не сразу. Она нашла Чика на втором этаже и проследовала к нему. Чикаго предпочел бы сделать вид, что не заметил ее. Он упрямо не отрывал взгляд от клавиш даже тогда, когда Мари заговорила с ним: — Что произошло, когда мы были в твоей комнате? — прямо спросила Суарес, выбрав для этого не самый лучший момент. — Игра, — безэмоционально отрикошетил Чикаго. — Игра? — сложив руки на груди, Мари нервно рассмеялась. — Ты не ослышалась, — резче, чем собирался, сказал он. — Не разговаривай со мной в таком тоне. — Я неумышленно, — на самом деле так выглядели извинения Чика. Он зажал самые мрачные клавиши. — Я не хочу быть частью твоих игр. — А частью чего ты хочешь быть? — Чикаго выжидающе уставился на Марию. Его руки зависли в воздухе вместе с вопросом. — С чего ты вообще взял, что я хочу быть частью чего-то? Или тем более кого-то, — отчеканила она каждое слово. — Мне не нужен кто-то, мне не нужно что-то, чтобы быть счастливой. А Чику не нужен был другой ответ, чтобы снова убедиться в ее исключительности. Облокотившись о фортепиано, Мари подперла ладонями щеки. — Я знаю, что давно наступила твоя очередь спрашивать, — начала она издалека, — но так как ты с этим не торопишься, сыграем в правду? — Мое время для вопросов еще не настало. Я слишком много думаю о тебе самостоятельно, чтобы ты потом подтвердила мои теории. — И что ты обо мне думаешь? «Что мне стоит держаться от тебя подальше», — подумал Чикаго и вместо этого ответил: — Тебе лучше не знать. — Возможно, ­– поразмыслив, согласилась Мария и кивнула на музыкальный инструмент. — Ты умеешь играть на фортепиано? — Я бы так не сказал, — усмехнулся Чикаго, окунаясь в прошлое. — Отец учил играть всех. И пытался научить меня. Кажется, мне было девять. А я уперся из вредности, несмотря на то, что мне было интересно. — Тогда почему уперся? — У меня сложилось неоднозначное отношение к музыке, — спокойно признался он и незаметно улыбнулся, вспомнив горькую детскую обиду. — В те времена отец все время работал. Постоянные разъезды: концерты, гастроли. Мы его практически не видели. Мне его сильно не хватало. И раз работа отца была напрямую связана с музыкой, я решил, что во всем виновата именно она. Что это музыка забрала его у нас. Я ревновал и переживал, что если возьмусь за игру на фортепиано или на любом другом инструменте, то музыка заберет и меня. Я обожал, когда он брался за фортепиано, потому что восхищался отцом, его игрой и аккордами, что тот выдавал, и ненавидел по этой же причине. — Хочешь попробовать? — спросил его Тетсу, исполняя свою новую написанную композицию. Чикаго натянул шапку и, скрестив руки, отвертелся: — Спасибо, я воздержусь. — Я же вижу, c каким интересом ты глазеешь, — поддернул отец. — Садись ко мне. — Не верь всему, что видишь, — проворчал Чик. — Ты мне сам как-то сказал… И тогда Тетсу придумал план, который точно должен был сработать с его сыном. — За каждый правильно повторенный аккорд плачу тебе пять баксов. — Идет, — без лишних возражений Чикаго покорно опустился на банкетку рядом с ним, наивно убеждая себя в том, что соглашается только ради карманных денег. — В тот день я выучил одну несложную мелодию. Возненавидел ее, пока учил, и больше к фортепиано не подходил, — закончил короткую историю Чик. — Да, — весело протянула Мария, — ты был вредным и очень милым ребенком, что не скажешь о тебе в тот раз, когда нас превратили, — заявила она на тон тише. Чикаго попытался повторить ту композицию, но это оказалось сложнее, чем он думал. Его терпения хватило ровно на пять минут, а потом Чик чуть не снес все клавиши под смех Мари. *** Ложась спать, Чикаго не выключил свет и решил оставить решение за Марией. С первой попытки так просто не избавишься от глубинного страха, спровоцированного посттравматическим стрессом. Вот и Мари все еще оставляла как минимум одну лампу включенной. До этого дня. Мария погасила весь свет и c максимальным ускорением, будто бежала от преследующих ее призраков прошлого или монстров, запрыгнула в его постель. До чего странно. Воцарилась темнота, но не кромешная. Огни ночного города попадали через окно в комнату и оставляли на стенах тени. Чикаго смотрел Мари в спину. Вдруг она повернулась к нему лицом и осторожно спросила: — Чего ты боишься больше всего на свете? Его удивил ее внезапный вопрос. — Мы до сих пор играем в правду? — податливо ответил Чик вопросом на вопрос. — Я оставлю право выбора за тобой. Чикаго перевернулся на спину и вновь увидел парящие под потолком воздушные шары. — Будет справедливо ответить тебе честно. Я стараюсь не бояться ни-че-го, чтобы не становиться беззащитным. Пока не признаёшь перед страхом его победу, ты неуязвим. Но как бы я не пытался, тревога внутри никуда не уходит. — Бояться нормально. Страдать от своих страхов ненормально. Я давно хотела разобраться с тем, что меня пугает в темноте, и, возможно, так бы и не решилась это сделать в одиночку. А ты привел меня в тот кинотеатр, — Чикаго взглянул на Марию. Ее лицо оставалось расслабленным. — Я не сказала тебе за это спасибо. Пускай полностью меня не отпустило, но я хотя бы сделала шаг в этом направлении. — Ну да, — губы Чика двинулись в усмешке, — без меня бы у тебя ничего вышло. Мария хохотнула и толкнула его в плечо. — Поблагодари лучше себя, не меня, — уже серьезнее прибавил он и после открылся: — Больше всего на свете я боюсь навредить тем, кто мне дорог. Банально, но мне плевать, — его улыбка померкла. Дело было в том, что как бы Чикаго ни хотел уберечь близких, все равно полностью у него это не получалось. Он не мог часто приезжать домой, старался свести общение с семьей к минимуму, чтобы держать ее как можно дальше от себя. И тем самым столько всего упустил. Физически-то они целы, но что насчет душевного состояния? Чик знал, что своей неоправданной в глазах родных отреченностью нанес слишком много ран. У его мамы была очень непростая юность. Она получила сильнейший травмирующий опыт еще до отношений с отцом. После чего с помощью Тетсу прошла огромный путь со специалистами, чтобы излечиться от депрессии. До конца симптомы болезни не ушли. Периодически ее накрывает, но состояние стало гораздо лучше. Когда Чикаго отстранился, всем было непросто. Члены семьи переживали, что Лекси опять вернется к тому плачевному состоянию, из которого ее c трудом вытащили, потому как она становилась тише и стремительно теряла в весе. Отцу пришлось перестроить рабочий график, чтобы проводить больше времени дома. Близняшки росли и были вынуждены наблюдать за тем, как угасает их мать, когда она им особенно была нужна. С их последней встречи мама похудела еще сильнее. Всякий раз, когда Чик приезжал домой, он боялся увидеть, что ей стало хуже. Тетсу во всем винил его. Отцу была непонятна отчужденность сына. Он переживал за жену и не понимал, как Чик мог обо всем знать и продолжать держаться в стороне. Тетсу считал Чикаго решением проблемы и не мог принять то, что он был не намерен возвращаться. Чика и без него прекрасно колола вина. Поэтому он запихал все свои последние чувства как можно глубже. У него просто не было права. Не было выработанной силы воли и высокого самоконтроля, который он тренировал, чтобы поскорее появилась возможность приехать домой без мучительной жажды и желания убить всех, как только он переступит порог. Все говорят Чикаго о том, как им его не хватает, но едва ли кто-то задумался о том, как их не хватает ему. — Вовсе не банально, — озадаченно хмыкнула Мари. — Просто не может быть банальным. Напротив, это означает, что у тебя огромное сердце. Сама в шоке, что я это говорю, — прошептала она, усмехнувшись и сморщив нос. Мария приложила ладонь к его груди. — Мне известно, что у вампиров практически не бьется сердце, но я уверена, что твое сердце бьется, как у самого живого человека на свете. Оторопев, Чикаго замер. Знала бы она, как много для него значили эти слова. Мари убрала руку и напоследок проговорила: — Надеюсь, у нас будет спокойная ночь, Чикаго, — он понял, что Мария намекала на его самоконтроль. — Зато завтра будет точно твой день, мартышка, — непроницаемо ответил Нильсен-Майерс. — Это какой? — Сумасшедший. Тебе должен понравиться. Сонно и недовольно что-то промычав, Мария принципиально от него отвернулась, натянув на себя одеяло. Посреди ночи Чику показалось, что он впервые перевернулся на бок спиной к Мари. Как та подскочила. Рывком вернула в обратную позицию, пригвоздив его спину и запястья обратно к простыням. — Ну здорово, — с иронией в тоне вздохнул Чикаго. Чуткий сон охотницы. Она сидела на нем сверху и сканировала Чика пристальным прожигающим взглядом. Не осталось и намека на то, что еще минуту назад девушка сладко спала на соседней половине. «Почему она так не просыпается, когда начинает бродить во сне?» — Куда собрался? — подозрительно поинтересовалась Мари. — Я всего лишь повернулся на другую сторону, но реакция у тебя неплохая. Спасибо. Мария продолжала оценивающе вглядываться в его лицо. — Пока что я убивать никого не собираюсь. Ложись спать, — он похлопал ее по макушке, — хороший песик. — Мари зарядила Чику по носу, со спокойной душой отпустила и легла обратно. Все как обычно. Спустя какое-то время Чикаго опять распахнул глаза, почувствовав на себе инородное тело, которым (конечно же!) оказалась Мария. Забравшись на него полностью, она умиротворенно спала, устроившись на его груди. Чик еще не видел ее такой безмятежной. На территории вампирской общины Мари спала очень беспокойно. Постоянно ворочалась и с кем-то дралась. А сейчас она словно наконец нашла покой. Длинные ресницы практически касались ее щек. Размеренное дыхание грело его футболку. «Чудовище…» Чикаго не стал ее стаскивать с себя, чтобы не будить. Вдруг ей снится что-то прекрасное. Вместо этого он накрыл их с Мари покрывалом и погрузился обратно в сон.