тлеющая венера

вова был в заднице. вова слишком выёбывался и это не оценили. сейчас он стоял на коленях и вяло шевелил губами. — извини. его голоса неслышно, даже крики марата не виной этому. взгляд потерянный, в горле сухо и на лице запекается кровь, образуя сухую корку. вова смотрит в никуда, точнее, взгляд направлен на жёлтого, но смотрит он сквозь него. не понимает, как же так получилось.. он смог спокойно организовать прояснение за район универсама и навалять хади-такташевским, а теперь.. когда доверился домбытовским и пошёл навстречу с мелким своим и зимой. без пацанов, втроём, потому что жёлтый уверял, что будет один. не по-пацански это получается, со спины бить. хотя вова понял, что совсем уже не знает, как быть пацаном и что сейчас соблюдается улицей. — отпустите. — тон у жёлтого пустоцветный и холодный, для него выскочка-адидас теперь вообще веса не имел. автора, с которым много лет назад заключили мир и согласие, отшили, а теперь нарисовался хер с усами, мол, нормальный мужик, с афгана же вернулся. когда начали доходить слухи о том, что кащей теперь не универсамовский, жёлтый не поверил. мало ли, какие сплетни скорлупа собирает по району, но когда у их человека пиздюки с универсама видак спиздили и начали на этом деньги поднимать — жёлтый понял, что кащей либо совсем мелочь воспитывать перестал, либо и впрямь ушёл. а теперь заявился афганский вояка и, в глаза глядя, храбрясь, толкует, мол, "нет больше кащея. я вова адидас, со мной говорите.". домбытовские цепные псы оставляют мёрзнуть на снегу, грубо бросив перед этим, а кто-то пару раз приложив. снег, камни и гравий, скрытые под ним, неожиданно трезвят. наваливается ворох мыслей, не самых приятных, вова упорно борется с головной болью и желанием отключиться, и тут его мозг зацикливается на одном. на девчонке этой, на айгуль. что ж с ней будет то сейчас, с малой то.. вова в афгане не плакал, но от того, что встать сейчас не может, брату помочь не может, истерике и оскорблениям его в ответ даже слова сейчас не сказать, девочку эту жалко. он не знал её, но маратка был такой счастливый, видать хорошая. ком в горле успешно растёт, и, утыкаясь носом в промерзшую землю, он позволяет паре капелек слез скатиться по щеке вниз. вова собирает все оставшиеся силы и только собирается встать, поднимая голову и грудную клетку, только опирается на ослабевшие в миг руки, как в лицо прилетает удар чьим то зимним ботинком. попадает прямо в переносицу, суворов слышит, а больше чувствует, характерный хруст кости и от болевого шока он не выдерживает и медленно отключается, успев сквозь пелену и тьму полузакрытых глаз увидеть подрывающегося марата с зимой, как его, подобно больной шавке, тащат по дороге. а потом мрак. умиротворенное и долгожданное состояние спокойствия. боли нет, как и проблем, как и мыслей. у вовы кружится голова. кружится и болит, болит буквально все. что то чувствует, значит, живой. глаза открывать по-детски страшно, он просто прислушивается к себе и вокруг. какая то беготня, смех и негромкие крики. в носу щекочет, и вова чувствует не останавливающуюся кровь, но дальше она не течёт, значит распирающее чувство в ноздрях — вата. он среди людей, это он понял по звукам. кто то заботливо сломал, а позже воткнул вату ему в нос, видать, чтобы не закапал, а то оттирать муторно. лежит он, судя по всему, на старом, неиспользующемся диване, этому свидетельствует навязчивая пружина, упирающаяся в бочину. в первый раз после пробуждения суворов сглатывает, но это не помогает, глотку раздирает ещё больше и появляется чувство острой нехватки кислорода. парень прерывисто вдыхает ртом и медленно открывает глаза, щурясь на яркий жёлтый свет лампочки, висящей прямо над головой. медленно осматривает комнату и, как и ожидал, видит перед собой незнакомое помещение, причём подсобное. все вокруг разбросано и в паутине, дверь в коморку приоткрыта, и стоит суворову чуть шевельнуть головой в попытках осмотреть и подметить ещё что-то, как его пробуждение вскрывается. — очнулся, яхонтовый? вова резко оборачивается и видит жёлтого. о своём непродуманном быстром движении он жалеет сразу же, как только в бошку прилетает обратка в виде боли всего мозга и ощущения вскрытой черепной коробки. — резко шевелиться не советую. в конце концов тебя два часа назад избили, сломали нос.. о! заставили на коленях извиняться и потерять самое дорогое — авторитет среди других. теперь с тобой никто, вова адидас говорить не будет. — жёлтый противно улыбается и говорит слегка растянуто, потому что до этого он явно выпил ни один стакан чего то крепкого. — за нос, конечно прости, подпортили тебе личико аристократное, но серый не хотел. или хотел, я то откуда знаю. суворов смотрел на бред пьяного жёлтого с непонятным выражением лица и ясно видимым и ощущаемым страхом вперемешку с осуждением и злостью. — зачем я здесь. — голоса адидаса вновь не слышно, но жёлтый уже научился читать по губам с его беззвучной манерой говорить. — слушай, я сам не знаю. нравишься ты мне, выёбистый такой, смелый. уважаю тебя за это, хотя чушпана не пристало. —на этом слове брови адидаса нахмурились. — а что ты эмоционируешь? пацан не извиняется, пацан бьёт первым. а ты ещё и на коленях передо мной это делал, считай опущенный.. вова закипал, но сил шевелить чем-либо не хватало критически, он моргал-то с трудом, а порой голос и слова жёлтого в его сознании пропадали и сливались в одну кучу. он их толком не разбирал, но старательно пытался не отключиться вновь. —..знаешь, для брата своего ты тем более пустое место, а для товарища своего и вовсе шанс повыше забраться. я просто так подумал, что хочу, чтобы тебе уже всю суровую правду показать, вояка, поставить тебя в серьёзные рамки. сейчас ты можешь уйти, но только мои пацаны постараются очень хорошо, чтобы о сегодняшнем происшествии узнали все. а там уже у универсамовской коробки будет котомочка твоя стоять-поджидать, с опущенным дел никто в приличной матушке-казани не имеет, а там.. глядишь и прибьет в подворотне кто, как чушпана. но на твоё счастье я сегодня добрый. предлагаю второй вариант: переходишь в моё полное использование. ну.. условно, мне нужно долг карточный закрыть, ты уже здесь, или, чтобы покукарекал кто на столе в пять утра — ты уже обутки снимаешь и лезешь. по первому приказанию. жёлтый смотрел так непринуждённо, будто предлагал прогуляться по снежной казани. его безумно веселил факт полной обездвиженности адидаса и его будущего подчинения. потому что настоящих авторитетов нужно знать в лицо, а если ещё кто то из старших других группировок захочет в люди выбиться и скорлупу за собой поведёт? вспомнит адидаса-старшего и выведет механизм их часов из под контроля и тогда в казанском безумии начнётся вакханалия. жёлтый такого допустить не мог. у вовы в глазах рушился мир. он отводит глаза и смотрит в пустоту, почти погружаясь в темноту, проходившей на грани сознания.