История одного стража

Он видел, что с ней делала группа мужчин. Он не знал, как к этому относиться, но что-то поднималось из глубин тела, рвалось из глотки скрежетом ржавого металла. Маленький шарик в странной оболочке улетел. Это было хорошо. Хорошо. Он не увидит. Прошло несколько суток, глотку саднило от сдерживаемого скрежета. Он не знал, что рвалось из него. Почему этот звук пытался вырваться из него. Почему внутри все болело, хотя он сидел и наблюдал совершенно невидимый для окружающего. По краям зрения начал наползать белесый туман. Злость. Ярость. Он ненавидел этот туман больше странного звука. Носители света ушли, оставив тело совсем юной девушки лежать на земле. Он мог видеть кровь даже отсюда. Где-то в голове медленно ползли мысли. Так медленно, что он ощущал себя камнем. Камнем в белесом тумане. Он неестественно дернул головой, пытаясь избавиться от этого ощущения. Он знал, что мог выстрелить в себя из пистолета и это все бы прекратилось. А потом бы началось вновь, когда шарик в оболочке бы снова прилетел. Он ненавидел шарик. Он ненавидел смерть. Он. Ненавидел. - Все закончится. Он смотрел в испуганные, затравленные глаза кое-как живой девушки. Он знал, что все закончится. Хотя бы для нее, все наконец закончится. Больше не будет боли. Не будет этого тумана. Не будет даже злости и странного чувства в затылке. Ледяного, стягивающего кожу, останавливающего дыхание. Он не знал, как называется это чувство. Он не хотел с ним жить. С ним ведь никто не должен жить. Звук выстрела и красная рваная дыра в черепе прямо между застывших в горе глаз. Он знал что это не больно. Это просто все прекращает. Как… Как тумблер. Нажал и тебя нигде нет. Совсем нигде. Он присел рядом с использованным телом, рассматривая лицо девушки. Черные волосы, бледная кожа. Красное на бледном. Только глаза подвели. Зеленые. Больше ничего не выражающие. - Ты ведь тоже как она. Зачем?! Зачем ты ее убил? Ты мог ей помочь! Чужой шарик в оболочке. Другой голос. Раздражающий. Такой же радостно-наивный, словно все вокруг было игрушкой. Вот так раз - и смерти нет. Раз - и все можно поправить. Раз - и… - Больше ничего не будет, - его голос трещал и хрипел, словно какая-то радиопередача. Хруст, шипение пустых частот, скрежет гнилого металла о гнилой металл. - Ничего не будет. Хватит. Шарик отлетел от пули далеко. Какая же у них отвратительная оболочка. Твердая. Не сразу прострелишь. Больше ничего не должно повторится. Хватит. Он поднялся, держа старый пистолет в руке перед собой. Он должен все закончить. Никто не должен жить ТАК. Жить? Он стрелял в шарик так долго, что осколки от корпуса разметало на насколько десятков метров. Он стрелял и стрелял. Жал на курок, слыша только сухие щелчки без звука выстрела. Все должно было закончиться. Хотя бы для нее. Хотя бы. Для… - Тогда почему ты не выстрелишь в меня? А этот голос был знаком. Надоедливый шарик. Но у него не было этого отвратительного звука к голосе. Этого отвратительного… Этой… наивности. Не было наивности. Он посмотрел на свой шарик в оболочке. Он мог бы, наверное, сжать его рукой. Была бы вспышка света. А потом была бы темнота. Без этого отвратительного ощущения в затылке, без белесого тумана, без черных точек и мертвых птиц. Без… Он упал на колени, завалился на бок. Он лежал так неизвестно сколько. Это было так просто - наконец забрать чужое страдание, оборвать его. Оставить лишь черное ничто, пустоту, отсутствие прошлого, отсутствие настоящего. Отсутствие боли и того, что рвало внутренности на части от боли, которой на самом деле не было. Он наконец понял, что ничего не почувствовал. *** Он притащил все, что осталось от того призрака и девушки к вышке. Удивительно, что что-то все еще осталось и он смог это найти. Его шарик молчал и он был благодарен ему. Пусть молчит. Пусть молчит и не говорит о том, о чем он сам давно знал. Он был не лучше тех, кто тогда несколько суток ее насиловал и наслаждался своей силой. Искореженный металл и остатки костей. Все, что было в контейнере. Он знал, что их никто не трогал. Знал, потому что сам проверял. Сам отгонял. Сам возвращался на это место раз за разом. Раз за разом ощущая что-то, от чего хотел избавиться. Оно было не лучше, чем то ощущение в затылке. Такое же отвратительно, только внутренности рвало сильней. Словно зная, из-за чего оно, давало этому чувству силы. Много сил. Он злился, но считал, что заслужил это. Вышка стояла в низине, окруженная холмами и развалинами очень старого города. Настолько старого, что остались лишь металлические каркасы, части асфальтового покрытия и торчащие из растительности участки стен. И вышка, с останками какой-то машины под ними. “Десять-восемь. Мы - патрульный экипаж 5519. Мы не знаем, что произошло, но если кто-то жив, то ответьте на этой частоте. Десять-восемь, десять-восемь!” Он знал эту радиопередачу наизусть. Она засела в его голове как чужая пуля. Десять-Восемь. Десять-Восемь. Десять… Восемь… Оно звучало до полной потери всяческого смысла, когда даже простые слова теряют любое подобие понятности, становясь просто набором звуков. Но именно сюда он стал приносить то, или тех, кого считал… Он сам не понимал, кем именно их считает. Своими ошибками? Невинно пострадавшими? Теми, кто достоин? Он оставил контейнер в зарослях левее вышки. Они словно образовывали собой могилу для дома, который тут стоял. Остатки фундамента, кирпичей и бетона, то тут то там пробивающихся сквозь зелень, не оставляли сомнений. Тут жили. Он прикрыл контейнер разросшимся вьюнком, словно пытаясь заставить реальность думать, что эта металлическая коробка тут была вечно. Он пытался, пока не ощутил раздражение и сдавливавшее горло чувство, словно что-то хотело найти выход и никак не могло. Он остановился, глядя на собственные окровавленные руки. - Ты… - Ничем не лучше тех, кто с ней тогда “развлекался”. Шарик электронно вздохнул и дернул лепестками оболочки. Он мог бы разбить его много раз. Но не разбивал. Словно что-то еще раз сломалось глубоко внутри. Хотя, казалось, ломаться больше нечему. Он сам был сломан от и до, и вот… - Нет… - Да, - он даже не повысил голос. Просто сел на остов бетонной стены, еле пробивавшийся через густую листву. Опустил руки, пачкающие все кровью. - Я знаю, что убивал в ней себя. Убил… - Ты говорил, что тогда почувствовал “ничего”, - призрак медленно опустился, сканируя импровизированную могилу, и застыл в изголовье контейнера. - А теперь ты словно извиняешься. Убив носительницу света и ее призрака. Ты… Призрак развернулся в воздухе, словно пытаясь выразить собственные эмоции, которые так же сдерживал все эти года. Он видел как его носитель света менялся. Как взгляд золотых глаз сменился с безумного на бесконечно уставший. А теперь он видел в этом взгляде что-то еще. - Да. Я, - мысли о том, как можно убить собственного призрака давно стали тенью прошлого. Он знал, что может убить того просто сжав руку, усилив себя светом. Но “его шарик” смотрел на него таким же взглядом, какой он сам видел в зеркале. И не видел у своего отражения. - Не надо было меня тогда поднимать. - Это называется “боль”, - призрак смотрел на своего носителя света, не пытаясь подлететь ближе. - И “сожаления”. Боль и сожаления, именно так.