Сказ о горном царе

***

      Просыпается он рано, с петухами орущими, и хочется поспать подольше, да дела покоя не дают.       Быт есть быт.       Собирается лениво, ест на скорую руку, лишь бы чем-то живот набить перед работой, умывается водой прохладной, рубаху меняет на ту, которую не жалко, и выходит во двор.       Новый день поднимается из-за леса оранжево-желтым заревом, воздухом свежим и тишиной утренней. Петухи затихли, вдоволь наоравшись и перебудив всю округу, но люди еще сну предаются, редко кого на улице встретишь в такое время. И любит Минхо это, если честно, любит, когда один он и вокруг — ни души.       Даже если и рано вставать приходится.       День начинается хлопотно и так же хлопотно подходит к концу. Солнце к закату кренится, а он и не присел почти — летом работы много, надо успеть и поле вспахать, и животинку накормить, и посеять, и пожать проросшее и созревшее. Все дела да дела — нет времени на прохлаждения и лень, даже если ворот рубахи развязанной к телу потному липнет.       Только к вечеру, после ужина сытного, можно присесть да расслабиться.       Минхо сидит во дворе, у костра большого и мирного, ест из глиняной тарелки овощи, которые соседская девчонка ему принесла. Девчонка юная и хорошая, добрая, сама всегда подойдет да помощь какую предложит. Ребенок еще почти, а такой отзывчивый и старательный.       Минхо улыбается, на руку откинувшись, и пьет молоко из кувшина прохладное.       Хорошо.       Потом вокруг дети собираются, которых гулять наконец-то выпустили. Днем они все к работе припаханы, а кто еще совсем мал — просто рядом ошивается, смотрит, на будущее учится. И вот к вечеру, когда взрослые дела переделали, тоже отдыхают, по-своему, по-ребячески.       Подходят два пацаненка к Минхо, за рукав дергают, просят сказку им рассказать.       Минхо улыбается и отмахивается, гонит их гулять да бегать, чертиков своих внутренних выпускать, а те говорят, что набегались уже. И просят, и губы дуют, и смотрят с нажимом — ну расскажи да расскажи.       Минхо вздыхает и прямее садится. Рукава закатывает, задумывается, что бы такого шпанье интересного рассказать, а те и предвкушают — садятся на траву рядом, ноги под себя подбирают и смотрят.       В общине у всех своя работа, да к Минхо пристала еще одна работенка — детишек развлекать небылицами. Говорят, лучше всех он сказки рассказывает, такие легенды всем ведает, что и взрослые иногда проходят мимо да заслушиваются, садятся рядышком и до конца сидят.       Что ж, сказка так сказка.       Минхо рассказывает о том, что на севере — в далеких холодных горах — метель бушует снежная и страшная, снегом леса заваливает, проходу никому не дает. Что жизнь там непростая, опасная, голодная и холодная, но и там она теплится в людях и зверях, и там счастливым быть удается — надо только знать как.       Рассказывает Минхо, что в горах тех живет не просто зверь, а хранитель. Ловкий и прыткий, зиму не боящийся, нелюдимый и гордый — снежный барс.       Ходит он по горам и лесам, порядок поддерживает, и не трогают его ни метели, ни вьюги. Знает он все, что в горах его происходит, и знает, где беды случаются и кто порядок нарушает. И что зимой, что летом — всегда он зорок и охотчив, всегда ступает по горам прямо, головы не склоняет ни под солнцем палящим, ни под грозами страшными.       Горным царем его зовут.       Лапы его — мощны и крепки, стан его — легок и прям, а взор — острый, и слух — острый. И все его в лесах уважают, все знают, для чего он тут и зачем, и даже волки, когда на тропе его встречают, вперед себя пропускают и склоняют хищные головы.       Вот такой хранитель в горах жил, далеко на севере.       — А потом что? — голосок тонкий разносится, и Минхо смотрит, как маленькая девчушка к нему подбегает, рядом плюхается и головой на колени ему ложится, в глаза заглядывая. — Куда потом делся-то?       — Так ты не перебивай, мелкая! — мальчик хмурится и кулаком по земле стучит, и Минхо смотрит на него прямо, тихо наказывает сидеть.       Мальчик подбирается, пристыженный, пока пацаненок — друг его — хихикает язвительно, а Минхо девочке волосы из косы выбившееся поправляет — и дальше сказку рассказывает.       Говорит, что однажды горный царь по лесу ходил во время страшной метели — проверял, все ли успели спрятаться, никому ли не нужна помощь. И тут вдруг слышит — ветер воет! И так слабенько, горько ему говорит — помощь нужна, горный царь, беги скорее.       — И побежал?       Девочка руки вскидывает, завязки на рубахе Минхо ловит, на палец наматывает, и Минхо смотрит на нее — и улыбается.       Аккуратно выпутывает шнурки из детских пальцев, сам в свою руку маленькую ладошку берет — а та его сжимает.       — И побежал — а как же. На помощь же позвали.       — Добрый он, горный царь, — соглашается ребенок.       Минхо голову склоняет — смотрит на личико пухлое, щеки наливные розовые, на бровки еще совсем детские и взгляд открытый, доверчивый и каменно-серый.       Не успевает он в думы свои провалиться — пацаненок рядом ерзает.       — Так а в беду кто попал? — все на месте усидеть не может, ближе подползает. Минхо треплет его по макушке спутанно-рыжей, будто солнце его в темечке поцеловало. А мальчишка расцветает пуще прежнего — приголубил его Минхо, сказочник общинный, и, нахрабрившись, не унимается. — Кого горный царь спасать побежал?       Минхо улыбается лукаво, выжидает паузу — дразнит, интригу наводит, а детям в радость, с открытыми ртами сидят. И, чуть помолчав, нагибается ближе.       Шепчет:       — Человека.       Дети ахают. Пацанята переглядываются, шепчутся друг с другом, и интересно Минхо, что же они там такого друг другу секретного рассказывают, когда все рассказы главные тут происходят, но окликнуть их и к порядку привести не успевает — позади шаги раздаются и на плечи ему руки опускаются.       — Ну и чем вас, ребятишки, стращают, м? — тянется голос сзади тепло-ехидный, и Минхо подбирается, обернуться пытаясь и вверх посмотреть. Да руки на плечах не дают, поглаживающие. — Какие страсти жуткие рассказывают?       — Не жуткие! — вступается мальчишка рыженький, солнцем отмеченный. Встает на защиту Минхо, и тот улыбается довольно, подбородок задирая и вверх заглядывая — на лицо, над ним возвышающееся. — Хорошие страсти нам рассказывают! Как горный царь человека в метель спасал!       — Да вы что? — Минхо робко ежится, когда в глаза ему смотрят понимающе, будто взглядом они шепчутся ото всех в тайне. — И что же дальше? Спас горный царь человека?       — Спас, — Минхо кивает, ладонь на своем плече ловит и тянет рядом с собой, зовя присесть.       С ним садятся, и смешно Минхо до жути, забавно, будто пакость задорную он сделал, будто снова мальчишка.       Джисон в глаза ему смотрит искристым взглядом, губы в улыбке тянет и щурится заговорщически.       А Минхо взгляд вниз переводит, на девочку, что с рукой его играется, шлепает по ней своей ладошкой.       — Горный царь человека нашел в снегах, засыпанного и замерзающего, и жалко ему стало человека, — говорит Минхо, за детскими играми следит, как завороженный. — Через снежную бурю на себе проволок, в пещере отогрел и до дома проводил, как небо распогодилось. Хоть и не должен был, но помог, потому что и у царя гор сердце имеется.       — До-о-обрый царь, — повторяет девчонка на коленях, ерзает, удобнее перекатываясь, новую игрушку себе находя — руку Джисона нащупывает и пальцы ему пересчитывает, про себя бормоча.       Джисон улыбается, дает ребенку наиграться вдоволь, руку удобнее протягивает. На Минхо смотрит.       — Ну, чего замолк? Слушают тебя, а ты молчишь, — хихикает, плечом бодает. Минхо фыркнуть хочется, да при детях негоже характер показывать. — Давай, не томи нас, хочется сказку дослушать до темноты.       Минхо на верхушку леса за селением смотрит — и правда солнце закатывается. Небо скоро в сумрак уйдет, детям спать надо будет укладываться.       И Мунбель тоже скоро спать пора.       Правда, вряд ли сама уложится — все ерзает у него на коленях, Джисону руку выкручивает то так, то эдак, и Минхо решает вмешаться, пока та руку чужую не открутила: мягко детские ладошки перехватывает, в карман лезет, фигурку деревянную достает.       Всего лишь фигурка выструганная, а сколько детского восторга, наивного, непосредственного. Хватает Мунбель фигурку и голосит:       — Барс! Папа, это барс!!! Отец, горный царь!       Минхо морщится — сколько не привыкай, а все равно детский визг по ушам ездит, и Джисон гладит по волосам ребенка перевозбужденного. Краем глаза Минхо видит, как другие дети ближе подтягиваются, рассмотреть хотят поближе.       — Барс это, барс, — бубнит Джисон, помогая ребенку сесть и спрыгнуть с колен Минхо. Оба они девочку придерживают, пока она как юла заведенная дергается, все игрушку крутит, а сарафан у нее задрался до самой попы, и Джисон языком цокает, садится на корточки, чтобы срам прикрыть и на человека дочь похожей сделать.       Минхо голову подпирает кулаком и смотрит, как дети с интересом вокруг собираются, шеи вытягивают.       — Сказку-то будем дослушивать, или нет? — ворчит он, голос чуть повышает, но дети — ветер в поле, неуемный и играючий. Не интересны им больше небылицы какие-то, когда прям перед ними — из дерева выточенная небыль, красками выкрашенная и лаком покрытая. Забыли они и про Минхо, и про его россказни, и с улюлюканьем побежали по дворам — играть в игру новую про хранителя гор и непутевого человека.       — Сдались им твои сказки, — смеется Джисон, вставая рядом. Потом вздыхает протяжно, на детей убегающих смотря, и уже не так весело говорит. — Сейчас набегается и до ночи глубокой не уснет.       Минхо фыркает, следом поднимаясь.       — А ты буди ее еще позже — вовсе до утра не сомкнет глаз.       — Бу-бу-бу да бу-бу-бу, разворчался. Пошли, горный царь, баню растопим. Как скотина вспотел.       — Так умывайся чаще.       — Так я про тебя!       Минхо поднимается резко, подобрав с земли тарелку с кувшином, замахивается кулаком, губы поджимая, а Джисон смеется, дурак развеселый, гадко и довольно, руками прикрывается, но не отходит. Только примирительно лицом тянется и в щеку целует буднично.       — Пойдем, родной, — отстраняется, кувшин из руки забирает и за освободившуюся руку берет. Ведет к дому неторопливо, плечи на ходу разминает, и слышит Минхо в его голосе довольство, умиротворение и простое спокойное счастье. — Работа кончилась, пора и честь знать.       — Пора, — соглашается Минхо.       И правда — банька с мужем любимым, хоть и ехидным, ему не помешает. Напекло за день знатно, и верно говорит Джисон — пропотел Минхо насквозь, такому и в постель ложиться не хочется. Хоть и сам Джисон не лучше — вся шея на солнце блестит от влаги.       Минхо смотрит в сторону заката над зеленой полоской леса. Солнце село почти, пустило на небосвод вечернее марево, и только слабо подсвечивает горизонт оранжевая полоса, разливается рыжим золотом, как у того мальчонки волосы. Смотрит Минхо, ступая домой, вечерним гулом селенья наслаждаясь, и видит острый белый пик как маленькой точкой вдалеке возвышающийся.       Смотрит — и улыбается. И с ветром привет передает — матери его горной, памяти его вечной.       Привет — и благодарность.       Много бед она ему принесла, но и многому научила. И сама же потом и отпустила, сняла оковы, дала свободу, потому как прав был Минхо тогда, в пещере холодной и ветрами терзаемой.       Отработал он свой грех, отбыл наказание. А несчастье несчастьем не вылечишь, и прощение, болью окутанное, никому облегчения не принесет.       И простили они друг друга — мать и сын, горы и снежный барс.       И простились на утро, когда Минхо глаза открыл и продрог до костей с непривычки, и ветра он больше не слышал, и шепотков играючих ему не мерещилось.       И пятна с него сошли.       И былью он стал.       И вернулся Минхо к людям — пошел на юго-восток, по следам трех братьев. Нашел их не сразу, но нашел, и как же Джисон рыдал у него на груди, как лицо ему зацеловывал, как трясся и прощения просил, исхудавший и потухший, но в миг жизнью заискрившийся.       И как счастлив Минхо был — снова с сердцем своим быть, его биение чувствовать, его руки зацеловывать и от счастья самому плакать.       И братья его обнимали, и Чанбин по спине хлопал ладонью своей прикладистой. И с бытом помогли, и работки нашли, и понял Минхо, что ни стругать, ни ковать он не умеет, и смеялся ужасно, когда не получалось.       Все смеялись, да по-доброму, и никто в беде его не бросал. Помогали, кто чем мог.       Так всему и научился.       А потом Мунбель появилась — сиротка маленькая. Привели ее охотники из леса, говорят, там и отыскали, ободранную и голодную, еле живую. Видно, родителей звери растерзали, а ребенок чудом спасся — духи сберегли.       А Минхо тогда в глаза ее заглянул — снежно-каменные, голубо-серые — и едва не задохнулся.       И девочку с боем себе забрал. Сказал, что выходит.       И долго-долго на гору вдалеке смотрел, молился и благодарил за спасения. И свое, и Мунбель — так он ее назвал. Потому что в той ночи над горой сияла звезда северная, и знал Минхо, хоть и не слышал больше шепота ветренного.       Мать привет ему шлет. Знает, что не откажет в материнской просьбе, знает, что хоть и далеко ее дитя — да все еще родное, и пусть разошлись они каждый своей дорогой, но все еще помнят друг о друге теплым словом и сердцем любящим.       Потому что каждому горы — мать.       И детей своих оберегать будет во веки веков.