Мята и Розмарин.

Уставший от письменной волокиты и общения с новым фюрером, Эдвард бродил по ночному Аместрису. Ему не особо нравилось возвращаться сюда, но иногда работа требовала личного присутствия. Пиная ногой камешек и размышляя о прошлом, алхимик сам того не заметив вышел к пристани. Звук разбивающихся о камни волн и прохладный ветер приятно успокаивали. Несмотря на уже поздний час, людей там было полно. Всё ещё работал рыбный рынок, несколько крошечных палаток, где разделывали и готовили морепродукты, а также бар. Выпить, да, выпить это хорошая идея. Нужно избавиться от кома, подступающего к горлу. Парень бросил на барную стойку несколько медных монет. — Что угодно, главное покрепче. — бармен понимающе кивнул и достал из-под прилавка бутылку треспийского вина. Ком стал ещё больше. Хорошее вино. Мустангу тоже нравилось, до тех пор пока Гнев не раскроил ему череп саблей. Из не особо приятных воспоминаний его выдернул чей-то цепкий, настороженный взгляд. Эдвард обернулся. — Здравствуй, Зависть. /// На несколько секунд мир погрузился в кромешную тьму. Земля ушла из под ног, а каждый вздох давался с неимоверной тяжестью. Он остался жив. Философский камень превратился в пыль, а Энви нет. Его тело обомлело, силы иссякли, а из глаз, ушей и носа струйками текла кровь. Он стал смертным. Человеком. Зависть больше не мог менять облик и принимать свой истинный вид, навечно запертый в одном теле. Радовало, что хотя бы в любимом. Молодой, красивый сосуд, куда лучше, чем копирка Шрама или Армстронга. После смерти Отца его и Гордыню взяли под стражу и планировали казнить. Но Ван Хоэнхайм убедил судей, что без философского камня гомункулы не представляют никакой опасности. А в случае Энви жизнь среди людей и осознание собственной слабости будет наказанием похлеще смерти. То, что осталось от Селима, передали его названной матери, конечно же сохранив за обоими гомункулами наблюдение. Чуть что, выстрел в голову. Прошло немало времени, прежде чем Зависть начал хоть как-то социализироваться. Ему даже пришлось устроиться на работу, ибо голод оказался поистине ужасным чувством. Место нашлось в порту. Не худший вариант. Он принимал товар, проверял рыбные сети и ловушки для крабов, чистил устрицы, иногда готовил. /// — Очередная проверка из центра? Алхимик лишь цокнул языком. — Успокойся. Ты не пуп земли. Элрик едва ли мог его узнать. И речь не про внешность. Зависть стал более сдержанным. Рассудительным? Конечно, ведь ему приходилось продумывать каждый свой шаг и слово, иначе смерть. Тело, ставшее его вечной тюрьмой, очевидно повзрослело. Теперь он был похож на молодого мужчину, а не подростка. Волосы такие же длинные, но собраны в аккуратный пучок. Одежда закрытая: чёрные зауженные штаны и облегающая кофта с рукавами. Он по-прежнему подчёркивал андрогинность своей оболочки. Стоило отметить и появившуюся мускулатуру. Работа в порту давала о себе знать. /// Вернувшись в гостиничный номер, Эдвард подкручивал и смазывал детали своей механической руки. Ему пришлось научиться самостоятельно её чинить, ведь помогать больше некому. Волосы, завязанные в высокий конский хвост, золотом спадали на плечи. От них пахло мятой и розмарином. «А это для тебя. Купила у мадам Тины». — Винри сунула ему косметический флакон в пёстрой упаковке. — «За волосами тоже нужно ухаживать». /// На следующий день фюрер всё же послал Элрика проверить выживших гомункулов, ссылаясь на его знания и острое чутьё к угрозам. Визит к Гордыне прошёл более чем успешно. Он так и не вспомнил ни дня из своего прошлого, живя и развиваясь как обычный, счастливый ребёнок. Эдвард вспомнил, как тряслись его окровавленные руки, когда он старался уложить это крикливое нечто в свой плащ, как эмбрион размером с ладонь звал маму и пытался уползти прочь. /// Энви активно пытался освободить рыбку, запутавшуюся в оставленной им сети. Такая для готовки не подходит. Слишком маленькая и костлявая, а значит, умрёт зря. Он и сам не понимал, что руководствовало им в тот момент. Жалость? Даже думать о таком мерзко. Зависть убивал людей сотнями. Тысячами. Не жалея никого. А тут сраная рыба, которая, скорее всего, станет кормом для других морских обитателей или портовых птиц. Подобные проявления человеческих эмоций ужасно тревожили. Гомункул понимал, что так плавно и медленно к нему подступает раскаяние. Что рано или поздно на него обрушится тяжесть всех отнятых жизней. Мимо скользнула жутко знакомая тень, а в нос ударил едкий травянистый запах. — Не смотри так. Меня заставили. — Эд выглядел уставшим. В последнее время он редко спал и много нервничал, из-за чего красивое лицо стали портить появившиеся мешки под глазами. — Неужели великий Стальной алхимик пляшет под чью-то дудку? — Стандартная проверка. Осмотрю твои личные вещи на предмет алхимии и разойдёмся. — Просто убейте меня наконец и не придётся корчить из себя праведников. — Довольно, Энви. Не трать оставшиеся у тебя годы на злобу и ненависть. — Заткнись. — от злости он разорвал сеть, и рыбка упала прямо на горячий песок. — Тебе не понять, какого это. Стать тенью себя прежнего. — Неужели за все прожитые столетия ты не устал от жизни? В том-то и дело. Он почти и не жил. Зависть воспринимал бессмертие как должное, часто оставляя желанное на потом, зная, что у него тысячелетия впереди. Но теперь жизнь ускользала из пальцев. Ежедневно он взрослел и старел. Его кожа истончалась, волосы выпадали, руки тряслись от усталости и стресса. И однажды он умрёт. Навсегда. Отец больше его не починит, не воскресит, не переселит в новую оболочку. Его ждало только забвение. В некотором смысле Эдвард чувствовал себя также. Он, конечно, поспособствовал спасению целого мира, но какой ценой… Альфонс мёртв. Винри мертва. Зияющая дыра в его душе уже никогда не затянется. Рыбёшка продолжала биться в конвульсиях, тщетно пытаясь добраться до воды. Элрик подхватил её "живой" рукой и опустил в воду. — Я понимаю, почему ты испытываешь недовольство, но таков закон. Помни это. — А знаешь, что ещё я помню? — колючим шёпотом процедил Энви. — Как хрустели кости твоей подружки, когда Лень свернул ей шею. — У неё хотя бы хватило смелости смотреть своему палачу в глаза, а не сбежать путём самоубийства. — Алхимик выдержал паузу. — Понимаешь? Случившееся с тобой исключительно твоя вина. И Зависть понимал. Именно эта мысль причиняла ему наибольшую боль. Он целенаправленно потянулся к философскому камню и сжал своё "сердце" с такой силой, что оно рассыпалось пеплом. Самолично лишил себя бессмертия, запер в едином обличии. Он сам сотворил с собой это. Гомункул безвольно упал на колени и заплакал, впервые за всё своё существование. Он даже не знал, что способен на такое. — Ну всё, тише. — Эдвард обнял его за плечи, прижимая к себе и стараясь успокоить. — Не нужно было на тебе срываться. Это непрофессионально. Энви прильнул в ответ, пряча лицо в вороте чужого кожаного плаща. Когда этот приступ "человечности" закончится, он несомненно сгорит от стыда.