Мята и Розмарин.

Эдвард потёр заспанное лицо. Он отказывался верить, что происходящее сейчас было реальностью. — Как ты прошёл мимо охраны? — Это было не сложно. Они все спят. — Зависть вальяжно стоял на пороге гостиничного номера. — А снайперы? За тобой же круглосуточно следят. — Они бдительны только в дневное время суток. Когда я возвращаюсь домой и "якобы" засыпаю они расслабляются и играют в карты. Слинять не проблема. Главное вернуться до рассвета. — Зачем ты пришёл? — Ты мог бы мне помочь? — было видно, как тяжело Энви давались эти слова. — Забыть. Стереть все воспоминания о прошлом. Гомункул смирился с тем, что бывшего величия уже не вернуть. Отец унёс с собой в могилу все знания о правильном создании философского камня. За столько веков он так и не счёл своих "детей" достойными этой великой тайны. Однако наибольший дискомфорт ему приносила собственная память, чьи ядовито-острые языки разъедали его ежеминутно. — Попробую, но ничего не могу обещать. Алхимик не знал, в его ли это силах. Он всё-таки не специалист по гомункулам. Да и не сделает ли он только хуже? Вдруг благодаря его "помощи" Зависть вернёт все свои силы? Что тогда остановит его от массового убийства людей? — Я понимаю. Спасибо. — Проходи. — Элрик отступил в сторону, позволяя парню зайти внутрь. Теперь Энви выглядел иначе. Добавились армейские ботинки и чёрная кожаная куртка с заклёпками и металлической пряжкой на ремне. Распущенные волосы свободно спадали на плечи и спину. В комнате царил полумрак. Свет исходил только от настольной лампы и неоновой вывески за окном. — Могу я... Осмотреть тебя? Возможно, какая-то часть философского камня уцелела и не даёт закончить перерождение. — Мне нужно раздеться? — уточнил гомункул. — Если тебя это не затруднит. — Пфф. — и вспомнить сложно, сколько раз юноше приходилось раздеваться, соблазнять и отдаваться. Его способности позволяли ему быть кем угодно. Пол, возраст, национальность. Иногда проще совратить, чем убить. Верхняя одежда отправилась на спинку прикроватного кресла. — А что стало с татуировкой уробороса? Не церемонясь, Зависть приспустил штаны, демонстрируя голое бедро. — Она растворилась. Даже шрама не осталось. Эдвард аккуратно подошёл ближе. Подушечки его пальцев скользнули по груди Энви. Кожа была тёплой и мягкой, прямо как у человека. Прикоснувшись целой ладонью, алхимик старался ощутить сердцебиение или хотя бы импульсы, издаваемые возможным осколком. Всё это время Зависть внимательно наблюдал за Эдом. Такой сосредоточенный, важный, красивый. На самом деле гомункул всегда считал парня привлекательным, а ещё кошмарно надоедливым. Мягкие черты лица, аккуратный маленький нос, светлые ресницы, обрамляющие жёлтые глаза, розовая сладость губ и волосы, похожие на шёлк, такие же мягкие и блестящие, пахнущие мятой. Поддавшись соблазну, Энви взял светлую прядь и, играя, перебирал её пальцами. — Ох, мистер Элрик, эти бездельники опять спят. — дверь настежь распахнулась, и в комнату ввалилась женщина, одетая в форму старшего лейтенанта. Сначала Эдвард не понял всю пикантность сложившейся ситуации. А потом как понял... Полуголый гомункул со спущенными штанами стоял с ним в непозволительной близости, на солнечном сплетении которого всё ещё покоилась рука алхимика. — Вы всё неправильно поняли. Я провожу досмотр. — Эд чувствовал, как покраснели кончики ушей. — Ты делаешь только хуже. — Зависть, конечно, попытался намекнуть, что обычно досмотры заключённых не проводят в личных номерах ещё и посреди ночи, но это, увы, было бесполезно. — О, не волнуйтесь. Трепаться я не стану. Дело-то молодое. — женщина цокнула каблуками и поспешно ретировалась. — Поздравляю. Теперь хоть кто-то будет думать, что у тебя есть личная жизнь.