Только ты знаешь...

Фёдор агрессивно пьёт чёрный чай, закинув одну ногу на другую. В потемневших глазах его ничего хорошего не видно. — И? — На горизонте виднеется довольная мордочка Осаму, несколько мгновений назад, ворвашаяся к нему в комнату, где он лежал на кровати и со спокойной душой читал классику, и, без всяких объяснений, схватила его и потащила, что Достоевский даже не успел подумать, как к нему смогли забраться в закрытую на семь замков квартиру, а главное зачем. — Ты наконец мне поведаешь к чему весь этот балаган? Благо, что сейчас ему ещё удастся словить миг спокойствия и попить чая, любезно приготовленного Огаем. Тот так и сказал, когда увидел влетевшего на кухню сына, с чуть не падавшим, запыхавшимся Федей: "Фёдор, посиди пока, а то Осаму позвал тебя, как всегда, не совсем вовремя." — обозначил он и принялся вновь отдраивать сковороду. — А я думал, что это ты мне всё разъяснишь, — хмыкает Дазай с заведёнными за голову руками и откинувшись на спинку стула. Не торопясь, он потягивается, вытянувшись с поднятыми руками вверх, со сложенными в замок пальцами. Федя, с каким лицом наблюдал за разминкой друга, с таким и остался, когда прямо перед его носом появился несчастный чёрный и плоский предмет, который паучьи пальцы так и крутили перед ним. — Смотри, что! Трудно не понять, что это такое и почему Дазай такой счастливый. Но Достоевский ни чуть не разделяет его радости. Ну нашёл и нашёл. Молодец. Что теперь по каждой находке его тревожить нужно? — Вау, возвращение блудного телефона. — С презрением замечает он. Но Дазай не унимается: — Знаешь, где он был? — Я знаю, где он был. — Вклинивается в диалог юношей старший, параллельно развязывая фартук, — и это не единственное, что мне необходимо вам рассказать, поэтому будьте добры помолчать, — Мори пристально поглядел на сына, показывая, что относится это предупреждение именно к нему, — а также внимательно послушать. — Отодвинув стул, он усаживается за стол, скрещивая руки на груди. — Всё-всё молчу-молчу, — в невинном жесте поднимает две раскрытые ладони перед собой Осаму, простодушно улыбаясь. Мори только вздыхает. — Итак, Фёдо- — Так, как с моим телефоном связаны Достоевские? — Перебивает Осаму, и Фёдор, как по команде, вскидывает брови, отрываясь от чашки, только заслышав свою фамилию. — Дазай, я же сказал, что молча. — А-ха-ха да?.. Точно! Действительно! Неужели!? Лишь и остаётся подумать Мори, глядя на расплывшегося в улыбке Осаму, прежде чем, быть пригвоздённым испытующим взглядом Достоевского, настроение которого смешалось в адскую смесь: усталости, презрения и интереса, нухмуриться и продолжить: — Здесь и вправду сильно задействованы твои родители, — обратился он лично к Феде, а после перевёл глаза на пейзаж за окном, состоящий приемущественно из домов, не выше пяти этажей, и высоких многочисленных деревьев. — Вам уже досконально известны причины нашего столь скорого переезда, как ты выражаешься, Осаму, в глушь... — Да-да, этой дыры даже на картах нет, — добавляет Осаму, разлёгшись на столе и лениво мешая сахар в кружке чайной ложечкой. Мори в этот раз и глазом не моргнул на игнорирование сыном установленных им правил, гласивших о молчании, лишь мельком взглянув на него. — Тем лучше. Так нас будет сложнее найти... Твой отец, Фёдор, наткнулся на серьёзные проблемы с разыскивающей нас организацией. До этого, он ещё мог связываться со мной, стараясь не впутывать вас, но на данный момент, в связи с некоторыми обстоятельствами, ему пришлось изменить нашу укоренившуюся систему передачи информации. И позвонить тебе, Осаму. — В последнем предложении мужчина сделал еле слышный акцент, призывая, тем самым, задуматься над ним. Услышав то, что его назвали по имени, Дазай оторвался от помешивания чая, устремив чёрные миндалевидные глаза в сторону Мори. — Я не могу рассказать, что именно сказал мне Михаил Достоевский по звонку, но задержится он там ещё надолго. Возможно, на весь этот месяц — работы очень много. А если допустить хоть одну ошибку и оставить самые малейшие улики, то наше местонахождение легко смогут вычислить, как сделали до нашего переезда сюда. Эта организация крайне опасна. Она не из здешних мест. Именно поэтому мне пришлось и забрать на время твой телефон для того, чтобы сделать всё возможное для засекречивания данных о том, где его владелец сейчас находится. Отец и сын смотрели друг другу в глаза. От серьёзности момента Осаму предпочёл выпрямится, положив руки на стол. Фёдор смотрел на чашку с тёмно-каштановой жидкостью в своих руках. Сложно было понять по его накланённому к столу лицу, во-первых, что оно выражает, а, во-вторых, выражает ли оно что-то, вообще. — Почему он позвонил мне? Почему не Феде? — Повернув голову в сторону друга, вскинул бровь Дазай, отправляя свою вопрошающую мимику Огаю. — Твой телефон, как-никак, ближе ко мне. А ответить должен был я. — Надеюсь вы уже нашли другое средство связи, помимо моего телефона? А то если вы теперь по нему будете созваниваться, мне, что придётся без него по целым суткам быть, как сегодня?.. Я так не смогу... Ему вполне хватило проблем сегоднешнего дня. Больше он ни с какими математчиками ссориться не желает. Даже если ему понравилось её бесить, всё равно, Сигму жалко, ведь за выходки Осаму достаётся и ему. Дослушав беспокойство ребёнка за то, что у него снова могут забрать телефон для "медицинского осмотра", из-за всяких мафиозных штучек их семейств, Мори только пожал плечами. — Не мне решать. В нашем положении остаётся сидеть и ждать от Достоевских знаки и следить за новостями от них. По крайней мере, это всё, что требуется от вас, дети. — Он сделал небольшую паузу, и в комнате воцарилась тишина. Юноши молчали, не зная, что говорить. — А впрочем, насчёт работы. У меня ведь её тоже немало. Я только пообедать заехал, — Огай, опираясь о стол руками в белых медицинских перчатках, встал из-за стола. — Можете совместно потрудиться и усвоить полученный материал. — Хитро улыбнулся он на прощание, покидая кухню. — Пока, — только и успел кинуть Осаму, когда послышался хлопок входной двери, свидетельствующей о том, что Огай уже находится вне их новой квартиры. — Пиздец. — Не может не браниться он, потому, как его голову сейчас разорвёт от передоза мата. И Федя подхватывает его порыв, понимая его чувства, хмуро парирует, поднимая и взгляд, и чашку: — И не говори. — Треклятое казино! Надо же было так с ним облажаться!.. — Дазай слегка стукает кулаком по столу, не скрывая своего возмущения. Он давно уже жалуется на весь этот нежданный переезд из нормального города в деревенскую глушь. Посуда судорожно позвякивает, а по столу проходит мелкая дрожь. Достоевский допивает чай и опирается щекой о согнутую руку в локте. Вид его скучающий, но во взгляде читается пустота, какая бывает при глубоких размышлениях. Ему ещё месяц быть одному. — Не казино в этом виновато, — хрипит в ответ Фёдор, плавно опуская ресницы. Кажется, что все полученные от Огая новости подействовали на него, отнюдь не здорово. — Ведь вся ответственность лежит на его управляющем. В любых неполадках виноват только он один. — Хочешь сказать, что справился бы лучше своего отца? — Когда он наконец-таки помрёт и всё его наследство, включая казино, перейдёт мне, то тогда и посмотрим, кто справлялся лучше. Что-то представив в своих буйных мыслях, Дазай ни с того, ни с сего прыснул со смеху. — А-хах, Фёдор Михайлович мафиозная крыса?.. Или переквалифицируешься в утку Скруджа Макдака? Ха-ха-ха, деньжища-то всё-таки у твоего папаши нехилые водятся. На наследство его потянуло! — Мне не нужны его деньги. — Фёдор щитинится, и вокруг него будто бы собирается сгусток тёмной энергии. Противоположно ему, Осаму отблёскивает улыбкой прямо ему в глаза. — Знаю. Тебе нужно только его смерть и казино. Получишь это и тебя здесь, никто и никогда, больше не увидит... Не так ли, мой первый друг, мой друг бесценный? — Абсолютно верно. — Про меня-то хоть не забудешь? — Ну-у я подумаю. — Эй! Время идёт и не торопится, а Осаму всё продолжает ныть по поводу и без. Разговор двух юных гениев, чьи родители у одного — глава мафии и обладатель знаменитого казино, а у другого — правая рука того самого мафиози и подпольный врач, заходит то до стратегий в повисшей опасной ситуации, то останавливается, задерживаясь на анекдотах Николая, при этом, пикируя по наклонной на уровень "Худшие враги" и тут же воспоряя до точки "В доску дружим". Им с самого рождения завещали всю организацию мафии. Их с самого рождения натренировали для этого дела. Нисколько не удивительно, что они понимают друг друга с полужеста и сполуслова, что порой кажется, что они читают мысли или даже думают одинаково, ведь всё детство провели вместе. Фёдор не имел никаких других друзей кроме Осаму, но зато у последнего было всё не так плачевно. В отличие от Достоевского, Дазай ходил в школу с самого первого класса, познавая нормы общества, когда тот упорно всю началку просидел дома, занимаясь с репетиторами. Его отец не признавал учебные заведения и, в общем-то, мог себе это позволить, наняв кучу частных учителей. Мори не был настолько придирчивым к обычному образованию, но всё же, на всякий случай, предпочёл лично заниматься с сыном, когда появлялось свободное время. Так они и выросли из детей в две ходячие инциклопедии. Фёдора взращивали из под палки, а Осаму, будучи губкой, впитывающей в себя всё подряд, рос сам. Достоевский, сколько себя помнил, всегда то и делал, что сидел за учебниками, как проклятый, пока Дазай беззаботно резвился в своей школе с другими детьми, почти не заморачиваясь с учёбой. Конечно, когда ты и так всё знаешь и можешь исправить всё даже в самый последний момент, то зачем заморачиваться? А вот Фёдору не так повезло. Он должен был уметь рассказать всё то, что в него вкладывали личные учителя без запинок и права на ошибку, а в их программу входили далеко не только школьные предметы. Это было тяжело. Зато, когда в пятом классе он пошёл в школу вместе с Осаму, ему было настолько легко, что некоторые его чуть не превозносили, как боженьку. Просто он, буквально, знал всё, что его не спроси! И в эти замечательные времена, Осаму без зазрения совести всем подряд говорил: "Да, это моя крыса!". — Моя дорогая крыса, как вы относитесь к дошику на обед? — Как в старые добрые, спрашивает Дазай, одной рукой тянущийся к дверце подвесного шкафчика. — Не смущайтесь, я только им и питаюсь, — отвечает Фёдор, — без родителей, конечно, весело, но есть нечего. — За месяц проделаешь путь гордой домохозяйки. Федя беззлобно усмехается, сидя уже с новой чашкой чая. — Не дождёшься. Я просто буду каждый раз заходить к тебе и готовить мне не придётся. — Если не боишься заработать гастрит, то пожалуйста! У меня на подгорелые яичницы с детства иммунитет, а вот насчёт тебя я не так уверен, — Осаму горько улыбается, вспоминая вкус этой яичницы, недавно сгоревшей у его отца донельзя. Быт семейства Достоевских не отличался роскошью и кухней в нём, собственно, тоже. Слуг у них не было, поваров не водилось, только несчастные Федены учителя, посещали их квартиру во все дни недели и проведя уроки, уходили восвояси. Михаил Достоевский со своей супругой всю домашнюю работу делали сами, а точнее, когда на это оставалось время. Обычно за плитой всегда была мать Фёдора, а в связи с их криминальной деятельностью, это "всегда" превращалось в "сейчас на год в перёд приготовлю и всё будет нормально". По скромному мнению Феди, нормально не было. Готовила она, мягко говоря, не очень, и Фёдор, когда есть его никто не заставлял, предпочитал воздерживаться от еды. Так что подгорелая яичница ему не страшна, но он сам не захочет ей давиться. Как же замечательно, что человечество изобрело такое великолепное блюдо, как дошик. Пусть это не совсем полезно, но зато, в принципе, вкусно и очень даже съедобно, и дёшево. Одним словом — красота! Достоевский и Осаму ещё какое-то время болтают о всяком важном и не очень. Второй дразнит первого Гоголем, тот говорит что-то о том, что если Дазай хочет быть с Сигмой, то ему нужно помириться с математичкой, но Дазай, в свою очередь, всё, что касается этой женщины пропускает мимо ушей.

***

Помещение освещает тусклая настольная лампа, озаряющая письменный стол тёплым жёлтым светом. Рядом с ней лежит несколько стопок зелёных тетрадей с совершенно разными надписями. Какие-то окрещены как "для контрольных работ", другие же просто "работ по алгебре". — Да вашу ж дивизию! Специально же лёгкую контрольную дала!!! — Женщина со светло-русыми волосами, собранными в низкий хвост, непрерывно чёркаяет кроваво-красной ручкой в раскрытой перед ней тетрадке. — Боже, и это мой класс! В дверном проёме появляется среднего роста юноша в лёгкой белой футболке и клетчатых штанах. Словом, в домашней одежде. На ногах его мягкие тапочки с пушистыми мордочками зайчиков и торчащими ушами. В руке он держит кружку ромашкого чая и, в общем, выглядит сонно. — Мам, ну а кто даёт контрольную в первый же день? Могла бы хоть меня предупредить.