Минотавр

Крики — это самая страшная часть. Они эхом разносятся по Лабиринту, пока ты ждешь, ждешь и ждешь. Даже камни, кажется, плачут и вопят, а ты возлагаешь надежду на Тесея, который спустился в этот ад вместе с тобой и человеческим скотом. Семь юношей и семь незамужних женщин, предназначенных для удовлетворения зверя… И, судя по одним только крикам, похоже, что чудовище удовлетворено. Судя по звукам, оно развлекается. Четырнадцать жизней погибли, их кровь поглощена землей, словно сам Аид пьет багровый цвет афинской молодежи на своем пиру. Плоть — это плоть зверь, который пожирает ее: демон преисподней, рожденный из испорченной похоти. Полубык-получеловек, ты всегда думала, что эти истории — всего лишь сказки, которые рассказывают у костра, чтобы запугать детей. Оказалось, что в кои-то веки это правда. В этом лабиринте есть нечто еще более страшное, что-то проклятое и нечистое… Сама Геката содрогнулась бы, окажись она здесь, в чреве земли, и стань свидетелем того, что сейчас наблюдаешь ты. Ты не видишь, как Критский Бык кого-то режет или рубит, и ты можешь только представить, что чудовище делает с окровавленными, выпотрошенными трупами молодых. Единственное, что видишь — это темные полые стены, вырезанные из почвы, песка и глины, и похожий на кишечник, прорытый глубоко в земле. Но видеть резню не обязательно: достаточно криков. Тишина, которая наступает после них, говорит о многом. Единственный свет мерцает, ослабевая: свеча едва ли продержится час. Если герой из Афин не прибудет в ближайшее время, придется покинуть это место. И как же хочется уйти… Глупо было следовать за ним сюда. Ослепленная любовью и надеждой, ты думала, что Тесей Афинский станет твоим способом покинуть Крит, но оказалось, что единственное, что способен любить молодой герой — это слава. Единственный раз его глаза обратились к твоим, когда ты сказала, что можешь помочь ему с небольшим мотком пряжи. Красная, как заходящее солнце или пролитая кровь, тонкая пряжа — теперь твой единственный выход. Иронично, что куча пряжи — единственное, что может помочь тебе выбраться из этой дыры, но судьба всегда обладала жестоким чувством юмора. Твои глупые мечты могли стоить тебе жизни, и даже если ты присягнула темной богине, ты предпочла бы умереть где угодно, только не здесь. В темноте, в одиночестве, без червей, которые составят компанию твоим разлагающимся костям. Внезапный сквозняк из внешнего мира согревает, но грозит задуть свечу. Это знак Аполлона: если ты не уйдешь сейчас, то погибнешь. Тесею придется обойтись без тебя, потому что ты не умрешь в этой подземной тюрьме из-за глупой жажды славы какого-то человека. В лабиринте стоит оглушительная тишина, и ты вскакиваешь, опираясь на стену, когда зрение на мгновение затуманивается. Слишком рано поднялась: ты даже не можешь вспомнить, когда в последний раз ела. И, похоже, даже бог солнца покинул тебя, потому что в туннеле раздается слабое эхо шагов, и они не принадлежат человеку. Они слишком толстые, слишком тяжелые, и это не пара сандалий, которые стучат по земле. Значит, Тесей мертв… Такова легенда, миф, полубог. Сердце стучит в груди и в горле, грозя заглушить звук приближающихся шагов. Все они мертвы, те, кто спустился сюда вместе с тобой. Единственное, кем ты сейчас являешься — это добычей. На тебя охотятся: знает ли минотавр о том, что ты здесь, или нет, но ты знаешь, что на тебя охотятся. Ты чувствуешь это нутром. Одной рукой ты прикрываешь свечу, надеясь, что мерцающий свет не проникнет за поворот. Стук шагов затихает, и ты затаиваешь дыхание, надеясь, что зверь развернется и пойдет в другую сторону. Ты слышишь, как оно принюхивается за стеной. Он пытается уловить в воздухе твой запах, запах ужаса и страха, запах пота, такой густой, что он должен попасть в его ноздри и заставить их вспыхнуть от вожделения. Сердце гулко стучит в груди, а в туннеле так тихо, что ты уверена: существо тоже его услышит. (Как всегда, сердце предает тебя.) И удача проклята. Зверь сдвигается. Ты еще не видишь его, но уже слышишь: скребущий звук под его ногами, когда он выравнивается, выбирая путь, ведущий прямо к тебе. — Геката, спаси меня, — шепчешь ты в воздух, который, кажется, становится все плотнее по мере его приближения: громкие шаги теперь сопровождаются скрежетом металла о глину. — Услышь меня, пламенный проводник… Тьма, защити меня… Он тащит бронзу к стене, давая понять, что несет с собой оружие: сила быка, видимо, не удовлетворяет его, если он хочет переломать тебе кости металлом. Не задувай свечу… Если ты ее задуешь, то умрешь. Это четкое послание, знающий голос в голове, который говорит это. Не молодой, не старый: просто знающий. Тревога. Мудрый, не знающий возраста. Поэтому ты затаиваешь дыхание и ждешь. Тени заполняют изгиб туннеля прямо перед его появлением: густая, как гром, тьма, настолько глубокая, что даже имя сумеречной богини срывается с языка. И он большой. Больше, чем быки, с которыми ты танцевала, больше, чем короли или герои, больше, чем даже Тесей, которого ты считала ходячим мифом. Его голова огромна, больше, чем вся остальная часть его тела, неловкая и грубая, словно она не совсем его часть, хотя он должен быть наполовину быком. Гигантская рогатая фигура останавливается, увидев тебя. Огромные плечи напрягаются, толстый остроконечный меч падает на бок, когда он оседает, чтобы встать между тобой и твоим единственным способом сбежать из этого места. Ты благодаришь его за то, что ужасный визг прекратился, но тут замечаешь, что его клинок залит кровью: торс, бедра, даже набедренная повязка — единственная одежда, которую выбрало это чудовище, забрызганы красными пятнами. С бронзового наконечника капает багровый цвет, и земля выпивает его полностью. Аид никогда не бывает доволен: это чудовище никогда не насытится. Все, кто был отправлен сюда, мертвы: все, кроме тебя, встретили свою гибель. Ты думаешь, заплакала бы твоя мать, узнав, что ее единственная дочь умерла, потому что влюбилась в дурака. — Я убил твоего героя, — гремит адская стена. Его голос густой, как смола, темный и мерзкий, словно говорит сам Бог Земли. Пламя в руке дрожит от страха, и ты медленно убираешь ладонь, крошечная свеча освещает чудовище теплым домашним желтым светом, делая рельефные мышцы его груди еще больше. Он высечен, как статуи в Афинах, только этот гигант гораздо более волосат, чем раскрашенные мраморные герои города. Волосы на его груди густые и дикие, они спускаются по животу и исчезают под набедренной повязкой, распространяются по внутренней стороне бедер и даже покрывают голени темными матами. Он похож на дикого человека, на зверя: потный, грязный и толстый. Но никогда бы не подумала, что такой зверь, как он, умеет говорить… — Трус, вот кто, — рычит он, и голос звучит странно, словно человек говорит из-под маски или из глиняного кувшина. И ты веришь каждому его слову. Тесей был сильным и выносливым, но он наращивал свою силу только для того, чтобы показать ее. Тело этого человека говорит о чистом, зрелом выживании. Громадная тень с плечами, едва помещающимися в туннелях Лабиринта, с ладонями почти вдвое больше твоих, он — ходячий миф вместо героя, чья кровь теперь украшает этот тусклый бронзовый клинок. Минотавр, переживший гнев отца, отсутствие матери, эти мрачные места и всех героев, посланных за его головой… Его оружие уже даже не острое, и все же он умудряется резать принесенных в жертву людей как масло. Какой ужасной должна была быть смерть, чтобы быть разрубленным на куски тупым лезвием. Зря ты надеешься, что смерть твоего «героя» не была быстрой…? Тесей был глупцом и трусом, гнилым до мозга костей, но ты заметила все это слишком поздно. Его не волновали ни человеческие жертвоприношения, ни гнев царя, ни копание в горе Пасифаи. Его волновало только то, чтобы его лицо изобразили на горшке, чтобы его деяния разыгрывались в амфитеатрах, а его имя произносилось в песнях под аккомпанемент арфы и флейты. — Я знаю. Твой голос всасывается в землю: он не отражается от стен, как его. Он тонкий, влажный и хрупкий, как и все остальное, предназначенное для того, чтобы ходить под солнцем, а не стоять погребенным под землей. Но зверь перед тобой слегка наклоняет голову. Оно любопытное. Почему ты так говоришь? Почему ты не плачешь, услышав эту новость? Почему не выкрикиваешь имя своего героя и не молишь богов внять твоему горю? Почему не убегаешь от чудовища? Огонь свечи слаб и ничтожен, но он достаточно ярок, чтобы разглядеть глаза животного. Ты вдыхаешь сырость земли, когда наконец видишь его: голова быка лишена глаз, и все же они у зверя есть. Голубые, как летнее небо, суровые, как смертельная хватка зимы перед весной. На месте глаз лишь оторванные клочья кожи, и вместо того, чтобы смотреть на тебя с боков, они приветствуют тебя спереди. Рога крепкие, но в остальном колоссальная голова немного перекошена… Густой мех торчит так, будто ему много-много лет, а потом ты понимаешь, что это не его голова, это всего лишь иллюзия. Под ней находится человек. Полноценный, взрослый мужчина, сделавший себе жуткий шлем из бычьей головы. — Ты — человек, — произносишь ты вслух, зарабатывая себе еще один сдвиг колоссальной головы. — Что? Приглушенное эхо подтверждает: он говорит изнутри быка, лишь слегка придвинувшись, чтобы получше рассмотреть тебя. — Ты не монстр. Ты просто человек. Его глаза дикие, но умные, они пронзают тебя прямо изнутри неживого щита. Огромная грудь вздымается, ребра распускаются, как паруса, когда он втягивает воздух, источая, должно быть, зловоние давно умершего животного. Он делает шаг, и ты замираешь, едва не выронив свечу и моток красной пряжи. — Думаешь, разговоры спасут тебя, самка? Он говорит как мужчина, ходит как мужчина, но его движения похожи на движения животного. Плечи слегка сгорблены, словно он бык, готовый к атаке, и ты распознаешь, как дрожат его мышцы, еще с тех времен, когда ты занималась прыжками на быках. Ты больше не танцуешь с быками Реи: твои задания в храме Гекаты более подходящие и менее дикие для девы твоего возраста. Когда ты была моложе и проворнее, ты прыгала со спины одного быка на другого, и вокруг тебя взвивались облака пыли, когда ты демонстрировала жрецам свое мастерство. Но этого быка не очаровать танцем. Его не обмануть и не одурачить: он пронзит тебя рогами или своим мечом, если ты сделаешь хоть шаг. — Я могу вытащить тебя отсюда, — промокнув губы, ты заметила, что голубые глаза при этом смотрят прямо на твой рот, — Я знаю выход. — С чего ты взяла, что я хочу уйти, — говорит он, так напряженно, что ты боишься, что он вот-вот вцепится тебе в горло или вонзит меч в твою грудь. Тебе следовало бы беспокоиться о своей безопасности, а не о его чувствах — если они у него вообще есть, но слушать ответ этого зверочеловека — все равно что пить желчь. Зачем кому-то оставаться здесь? Неизвестно, ест ли он человеческую плоть, неизвестно, пришлось ли ему это делать, чтобы выжить. Все знают, почему отец бросил его сюда, но никто не знает, что он не является и половиной того, о чем говорят люди сверху. И если половина из этого неправда, то что еще лгут о Минотавре? Даже большинство узников видят солнце, а этот человек был лишен и этого. Его лишили материнской любви, отцовского милосердия, друзей и врагов, наставников и воспитателей. Он лишен жизни, звезд, костров и летнего неба, женского хихиканья, потасовок с товарищами. Песен и пьес, праздников и игр, танцев быков и прыгающих девиц… — Ты когда-нибудь был там…? На поверхности? Голос превращается в мягкую воду на камешках, в успокаивающий поток убеждения и доброй воли. Его грудные мышцы напрягаются, крепкий пресс под тонкими волосами и жиром сжимается, словно ты собираешься его ударить. Ты делаешь шаг, и теперь его очередь отстраняться. Всего полдюйма, но он действительно отодвигается от тебя. — Я могу довести тебя туда, — мягко предлагаешь ты, — Ты когда-нибудь видел солнце…? Это как разговаривать с голодным хищником, пытаясь заманить его за собой со свежим стейком в руках и надеясь, что клыкастая пасть не возьмет больше, чем было обещано, если решит принять подношение. И зверь соглашается. — В детстве, — хрипловато произносит он, чуть мягче. Глаза прикованы к тебе, напоминая лошадей, когда они слегка напуганы. Бело-голубой блеск за тушей — неистово живой, совсем не похожий на пустой, незаинтересованный взгляд афинского героя, которого интересовал только он сам. Но этот зверь заинтересован. О, человек-бык с Крита дико, неистово любопытен к тебе. — Ты отвезешь меня к солнцу, — повторяет он, скорее утверждая, чем спрашивая. — Да. На поверхность. Обещаю. Он двигается. Как животное, которое давно научилось загонять других в угол, чтобы не оказаться там самому, он первобытен, чувственен так, как чувственны оракулы в трансе. Он приближается к тебе в тишине, почти жуткой, и к тому моменту, когда он оказывается на расстоянии вытянутой руки, волоски на твоем затылке встают дыбом. Зачем объявлять о своем приходе раньше, если он может двигаться так тихо? — Ты приведешь меня к моему отцу. Его взгляд впивается в тебя, и даже теплый сквозняк из туннелей не может унять дрожь. Он недоверчив, и это неудивительно. Странно, что какая-то девушка со свечой и пучком пряжи вдруг поджидает его за поворотом и даже не убегает. Он, конечно, чудовище, но не дурак. Глупый человек не смог бы выжить, а тем более выжить в этом месте. И почему он должен доверять тебе? Кому он может доверять в этом лабиринте, если все, кого он видел, либо убегали от него, либо пытались убить? Его отец убьет его, если он когда-нибудь выберется из Лабиринта, так что кто еще может быть жрицей в его царстве, как не пищащая мышь, которая пытается накормить его ложью, а затем направить на поверхность и в лес копий? — Нет, — медленно качаешь ты головой, — Нет, я обещаю, что знаю дорогу. Там не будет солдат… Ты закрываешь рот как раз перед тем, как огромная ладонь обхватывает твое горло. Боги, как же он быстр, когда хочет… Свеча и пряжа падают в тот же миг, когда его рука обхватывает твою шею: сильные пальцы почти встречаются сзади, медленно сдавливая дыхательное горло. И он уже так близко. От туши воняет смертью, а от человека под ней — обычным человеческим потом. Его мускус — своеобразная смесь крови, земли и почвы, что-то одновременно затхлое и бодрящее. Тонкий слой пота и грязи, покрывающий его мышцы, делает его похожим на обычного строителя. Странно, что голова быка еще не разложилась в этом месте, что от него не воняет телами и костями, которые, должно быть, разбросаны по туннелям, как мусор. Странно и то, что он, похоже, не просто хочет заставить тебя замолчать. Он также хочет прикоснуться к тебе. Широкий большой палец поглаживает нижнюю часть челюсти, изучая тебя. Он скользит по горлу, а голубые глаза завораживающе блестят, когда ты сглатываешь. Он наслаждается твоим видом: губами, приоткрытыми от страха, хрупкими ключицами, которые касаются его ладони. Многообещающая ложбинка между грудей, манящая мягкость сосков. Можно услышать его тяжелое дыхание под бычьей кожей и костями, под грубым, злобным шлемом, который он решил надеть. Что скрывается под ним, можно только представить, но ему мало что остается, когда он вглядывается в изгиб твоей груди, в соски, вздымающиеся к вершине под тонким белым бельем, которое носят только храмовые девственницы. Видя твою реакцию на его прикосновения, он рычит — он действительно рычит, как животное, глубокий, низкий гул одобрения поднимается в его горле, когда он видит, насколько твое тело отличается от его. Какое оно податливое и приятное, мягкое и пухлое, как персик, прикрытое лишь едва заметно, словно для того, чтобы подразнить такого зверя, как он. Интересно, получал ли он когда-нибудь удовольствие от девиц, присланных сюда королем… Всаживал ли он меч между ног в их слабые тела, прежде чем отдать их на милость своего настоящего клинка? Да и знал ли он вообще, что делать с женщиной, прожив здесь столько времени? — Пожалуйста, — шепчешь ты, возвращая его глаза к своим, и лед в них становится жидким сапфиром чистого желания. Боги… Нужно вернуть его внимание к своему предложению о помощи, пока он не счел более убедительным просто остаться здесь и поиграть со своей новой, пухленькой мышкой. Девственница ты или нет, но спаривания с этим человеком ты не переживешь. — Клянусь огнем Гекаты, что это не ловушка. Даю слово: я скоро стану жрицей. Он околдован. Загипнотизирован твоими губами. Ты облизываешь их, чтобы убедиться в правдивости своих опасений: мужчина рычит от удовольствия, инстинктивно, беспечно, как животное, реагирующее на вид толстой, мясистой кости. О, возможно, он не знает, что делать с женщиной… Но он постарается сделать все возможное, чтобы узнать. — Жрица? — прохрипел он. — Это святая женщина, — объясняешь ты, — Я служу Богине Распутья. Он фыркает, то ли потому, что не впечатлен, то ли потому, что его откровенно забавляет твое призвание. Глаза, более теплые и требовательные, теперь далеки от глаз замешкавшегося зверя. — Маленькая женщина с распутья… Ты отведешь меня к королю. И тогда я убью его. Он вкладывает в свои слова вес, пытается заставить тебя понять. Он хочет, чтобы ты привела его к отцу. К королю, который утверждает, что его сын — наполовину бык, к мужу, который утверждает, что его жена прелюбодействовала с быком. К королю, который требует дань в виде девственниц, чтобы отправить их в ад. Темная богиня кричит о справедливости, но ты в ужасном тупике. Боги проклянут тебя за это… Они поразят тебя молнией или утопят в следующий раз, когда ты будешь пересекать великое море, если увидят, что ты помогла сбежать этому полузверю. Если ты приведешь его к Миносу, то станешь участником цареубийства, а боги никогда не забывают о таких вещах. — Он твой отец и царь Крита, — шепчешь ты в страхе, — Боги поразят тебя… — Боги? — он сплюнул, — Я мочусь на богов. Я трахаю их трупы и оставляю их гнить. Ты чуть не задыхаешься от богохульства, произнесенного в твой адрес. Тени подкрадываются ближе, взгляд за черным мехом мрачен и забавен, в нем горит тысячелетний гнев. — Может, я и тебя трахну. Странно, что угроза не кажется тебе совсем уж непривлекательной. Если уж на то пошло, твой взгляд скользит вниз, к волоскам на его груди, к двум большим мышцам, напоминающим работу лучших скульпторов Афин. — Ты девственница, женщина с распутья? Его глаза ищут твой ответ: они хотят увидеть твой страх и отвращение. Ты снова сглатываешь, с трудом сопротивляясь его руке, одновременно ласкающей и испытывающей тебя. Зверь наклоняется вперед, словно прикидывая, не оскорбит ли он каким-то образом богов, забрав тебя. Грубая шерсть на его груди встречается с белой тканью, она задевает твои соски, когда он наклоняется, чтобы хорошенько тебя обнюхать. — Ты пахнешь как девственница, — рычит он. Рука покидает горло, спускаясь по грудине. Он бесцеремонно хватает твою грудь, но немного слишком грубо: горячая ладонь обхватывает сосок и сжимает его, словно игрушку. Когда ты никак не реагируешь, он снова сжимает ее, на этот раз достаточно сильно, чтобы заставить тебя хныкать. — Звучишь как девственница… Густой, горячий и тяжелый, он просто пробует тебя сквозь платье. Пальцы исследуют твои складочки, и он явно наслаждается едва заметной влажностью, которую находит там. Ты слышишь еще один сбивчивый рык в его горле, на этот раз грубый и жалобный, прерывистый стон, который рассеивается из-за того, что в горле пересохло. Ни один человек не осмеливался прикоснуться к тебе… Многие хотели, но никто не пытался. Даже пьяницы и глупцы уважают женщин, принадлежащих темной богине. Но ему плевать на гнев Гекаты. Ему плевать на богов. Он просто берет то, что хочет, то, что попадается ему под руку. Пятнадцатое подношение, но, похоже, он не заинтересован в том, чтобы пожирать твою плоть. Как легко он мог бы просто отбросить набедренную повязку в сторону и задрать твое платье. Ввести свой член в твое тугое, влажное тепло, не произнося ни слова. Вряд ли он даже возьмет на себя труд положить тебя на землю, чтобы взять… Звери рвутся, когда хотят: этот мужчина мог бы трахнуть тебя у этой стены, если бы этого требовали его чресла, и гортанные стоны — последнее, что ты услышишь, прежде чем погаснет свеча. Ты не знаешь, придется ли тебе раздвинуть ему ноги, прежде чем все закончится, но считаешь, что сделаешь даже это, если это означает, что ты снова увидишь солнце. Ты будешь терпеть каждый толстый толчок, и, будь прокляты боги, тебе даже не будет противно, если этот полуживотный решит тебя оплодотворить… Как бы это ни было постыдно, тебе бы понравилось, если бы он терзал тебя, как животное во время течки. А ты, конечно, сошла с ума. Тебе хочется прикоснуться к нему, просто чтобы проверить еще одну теорию. Решив, что это хорошая идея — сунуть руку в адскую пасть, твои пальцы поднимаются. Они встречаются с его бицепсом, и развратное дыхание прекращается. Он даже не дышит… Он просто сонный и пьяный, смотрит на тебя со смесью мягкой сонливости и трепета во взгляде. Как у собаки, которую никогда не гладили, даже его глаза полузакрыты, когда он забывает угрожать тебе, теперь сосредоточившись исключительно на твоей руке. И ты начинаешь ласкать его, медленно, так медленно… Прослеживая мышцы по всей длине плеча, ты гладишь даже толстый канат, ведущий к его шее. Остальная часть его исчезает под быком, но человек, стоящий за ним, уже дрожит от твоих прикосновений. Он даже слегка наклоняет голову в надежде, что ты заберешься под маску и коснешься его там, и этот жест напоминает тебе животное, обнажающее свои уязвимые места, покорно обнажающее горло. Бросив быстрый взгляд вниз, ты замечаешь, что полотно маски натянуто высоко и широко. Все его тело напряжено и неподвижно: можно было бы погладить его по мягкой звериной шкуре, и он, вероятно, изверг бы свое семя от одного прикосновения твоей ладони. Если это не девственник, то даже не знаешь, что это… В каком-то смысле, возможно, было бы разумнее опустить руку и обезоружить этого человека. Так ты была бы в безопасности еще несколько минут. Вместо этого ты кладешь ладонь ему на грудь, прямо над тем местом, где должно быть сердце. — Как и ты, Бык с Крита… Его взгляд мерцает. Темнота колеблется, расширяется, почти поглощает лазурные лужи. Но он не выглядит раздраженным или диким… Только шокированным. Это тупик. Пропасть. Его рука на тебе, твоя рука на нем. Он сдается первым: преисподняя расступается перед абсолютно чистым. Ты благословляешь его милостью в тот момент, когда он убирает руку между твоих ног — медленно, неохотно, словно покидая место, которое принадлежит ему. Или к которому принадлежит он… — Я обещаю, что помогу тебе, Минос Таурос. Но мне нужно, чтобы ты дал мне кое-что взамен. Ты тоже убираешь руку. Мягко, медленно, как хозяин лошади, который дрессирует и укрощает диких животных. Кажется, все слова слетают с его языка: он только ворчит, не понимая, что может дать такой зверь, как он, в обмен на твою помощь. — Ты должен пообещать быть добрым ко мне. — Добрым…? — Мне нужно, чтобы ты вел себя хорошо, — объясняешь ты, — Никаких плохих вещей по пути наверх… Никакого секса. Все остальное он, кажется, принимает, но во время последней фразы минотавр моргает, совершенно сбитый с толку. — Но… От тебя пахнет так, будто ты хочешь трахаться. Твоя челюсть слегка отпадает. Потом вспоминаешь, что жрица Гекаты не таращится. — Я не… Откуда ты знаешь…? Зверь лишь пожимает плечами. Затем он наклоняется вперед и делает еще один нюх, словно доказывая, что это правда, что ты хочешь, чтобы его член был внутри тебя. — Ты хорошо пахнешь, — хрипло произносит он, — По-другому… Самкой, а не страхом. — Это не значит, что я хочу… Он даже поднимает руку, чтобы осмотреть легкую влажность. Очарованный тонкой пленкой на пальцах, он проводит по ней большим пальцем, вероятно, подумывая о том, чтобы засунуть его под маску, чтобы как следует понюхать твои соки. Не задумываясь, ты хватаешь его за запястье, до глубины души потрясенная перспективой того, что он будет кайфовать от твоей слизи. — Слушай. Нам нужно уходить, пока свеча не догорела. Одержимый взгляд грозит поглотить тебя снова, поэтому ты отпускаешь его запястье и набираешься решимости. Опустившись на пол, чтобы взять свои вещи, ты стараешься не обращать внимания на буйную эрекцию, по-прежнему направленную прямо на тебя. Геката не дала тебе предложить себя этому мужчине по собственной воле… У тебя нет факела, только свеча и моток кроваво-красной пряжи, но ты знаешь выход, так что надежда есть. Надежда есть всегда. — Мне нужно, чтобы ты пообещал мне, — поворачиваешься ты в устье туннеля и видишь, что он все еще стоит там, на том месте, где он почти взял тебя, как свою первую шлюху. Словно очнувшись от наваждения, он выпрямляется во весь рост, поднимает меч и снова становится похож на получеловека-полубыка. — Обещаю, — раздается гулкий голос из-под звериного черепа, — Никакого траха… Я буду вести себя хорошо. Ты киваешь. В воздухе витает чувство доверия. Обещание надежды… Это взаимно, бодряще — животворяще, как солнце и кровь в твоих руках. Неизвестно, улыбался ли когда-нибудь здесь сын Миноса, но по быстрому блеску в его глазах можно предположить, что он улыбается прямо сейчас, человек под этой звериной маской. Почему-то это напоминает тебе о звездах на небе. — Веди, дева.