Минотавр

Свеча гаснет раньше, чем вы достигаете поверхности. Для кого-то другого это был бы конец света, но для тебя это лишь помеха, в основном неприятность. Тебя нелегко расстроить. Если бы это было так, ты бы не служила величайшей богине подземного мира. И ты не скорбишь о том, что потеряла зверя, которого тепло освещало… Тебя волнует лишь то, что он будет делать с наступлением темноты. Забудет ли он о своей клятве, возьмут ли верх над ним низменные инстинкты с наступлением темноты. А ведь темнота не способна заставить тебя заблудиться: ты всегда можешь следовать по ниточке в своей руке. Но без света трудно предугадать действия Быка: решит ли он покалечить тебя или трахнет об стену — никогда не скажешь. Он не жил в реальном мире среди людей, не знает, что правильно, а что нет, и чего от него ждут. Даже лучшие из людей могут поддаться требованиям плоти, так какая же сила у Быка-мужчины против его животных желаний? Никто никогда не учил его уважать богов, не говоря уже о девах, которые им служат… И опять же, если простая свеча была единственным, что поддерживало в тебе жизнь, то какой смысл оплакивать ее потерю? Твоя жизнь уже была потеряна, когда ты решила спуститься сюда. Поэтому ты отпускаешь ее: как всегда, самый большой урок в жизни — это просто отпустить. От контроля, от осуждения, от страха, от надежды. Он ничего не говорит, когда свет мерцает, а затем угасает. Свеча гаснет в тишине, и ты отпускаешь ее, пока оставшийся воск не обжег тебе ладонь. И не отсутствие света, а сила заставляет тебя встать на колени еще до того, как пройдет час. Впереди еще долгий путь, и пряжа в твоей руке — как тонкая ниточка надежды, но ты слишком измотана, слишком измучена, слишком голодна и слишком устала, чтобы продолжать. Человек-бык не возражает против твоего предложения прилечь и немного поспать. Он молча шел за тобой весь день. Или ночь… Впрочем, разницы нет — ты потеряла счет где-то по пути сюда. Воздух спертый и влажный, нигде нет ни факела, ни свечи, а если бы и были, то без кремня с ними ничего не сделаешь. Ужас сдерживается только благодаря твоим многочисленным упражнениям с богиней, которая познакомила тебя с темнотой много-много лун назад. Тебя посвящали во время темной Луны, новолуния, кровавой Луны, знакомили с тайнами девы, матери и короны, с секретами живых и мертвых. Ты не боишься, но тело все еще предупреждает тебя об опасности: ты просто не знаешь, воспоминания ли это из детства или реакция на Быка, пыхтящего позади тебя — от вожделения или от напряжения, ты даже не знаешь. Тот, кто не был девой, наверное, смог бы это определить… Временами ты проклинаешь тот факт, что в тебе не было ни одного фаллоса, потому что мужчины тоже обладают знанием. Приняв мужчину в свою постель, ты бы приобщилась к иным тайнам, но сейчас ты толкаешься вслепую. Человек-бык — это животное, напоминаешь ты себе. Чем дольше ты находишься в его обществе, тем больше он начинает походить на человека, даже если он немногословен. Как он вообще их помнит — еще одна загадка: ты думала, его спустили сюда еще мальчишкой. Он говорит странно, но красноречиво — возможно, это остатки его благородного происхождения. А может, он подслушивал разговоры людей в Лабиринте, подслушивал своих жертв за час или два до того, как убить их. Как бы то ни было, тебе придется постоянно держать язык за зубами, потому что разговаривать с чудовищем просто бессмысленно. Чем меньше ты знаешь о нем и его прошлом, тем лучше. Ты готовишься ко сну, но проклятый холод туннелей не дает тебе уснуть. Твоя плоть — человеческая, даже если твой разум выкован, чтобы противостоять голоду, жажде и боли. Выносливость к холоду никогда не была твоей сильной стороной, и ты скучаешь по солнечному жару, по его теплу на твоей коже, даже по тому свету, который он дает. Ты, любитель луны, скучаешь по теплу Аполлона… Это, конечно, шутка. На каменном полу еще холоднее, от грубой сырой земли болят все кости. Как, во имя Гекаты, это чудовище здесь выжило? — Человек-бык, — произносишь ты в темноту, плотную, как непроницаемая стена, и тонкую, как покров девственницы. — Дева, — отвечает он мрачным низким рычанием, слегка позабавленный тем, какое имя ты для него выбрала. — Тебе холодно? — шепчешь ты. Возможно, он не совсем понял вопрос или то, почему ты его задала. Но это неважно: если хочешь выжить в этой темной тюрьме, придется проглотить свою гордость и попросить его о помощи. — Мне не холодно, — наконец отвечает он. — Хорошо. Мне нужно твое тепло. Молчание затягивается, и ты боишься, что он снова не понял тебя, но потом он снова говорит тем же слегка забавным тоном, что и раньше. — Давай, бери. Ты не уверена, что не сошла с ума, ползя к нему по неровному полу Лабиринта. Кто знает, что он сделает с тобой, когда обхватит железными руками? Ты отдаешь на его милость свое девичество, все свое тело. И ты даже не уверена, он ли это, человек ли это вообще. Человек или животное, но на пути к нему твоя рука встречает голову быка. Он снял ее, тогда… Это не его часть, как ты и предполагала. Может быть, он просто гигантский, устрашающий мужчина, рожденный от запретного желания Пасифеи. Кто знает, не уходила ли она в объятия чужеземного любовника только тогда, когда ее муж был на войне? Кто знает, может, и у царя Миноса с трудом встает фаллос… Такое случается: женщины беременеют от любовников, идут на отчаянные поступки, чтобы умиротворить мужей. И тебе не нужен бык, чтобы завести себе наследника… Ты чувствуешь его жар раньше, чем его кожу: Минотавр действительно пылает. Кажется, он уже привык к холоду, его тело напоминает маленький костерок в затхлом туннеле. — Холодная маленькая самочка, — комментирует он, когда ты робко прижимаешься к нему, прекрасно понимая, что от твоего тела исходит непрошеный холод. Ты устраиваешься рядом с ним, каждый мускул твоего тела натянут, как тетива, дыхание становится неглубоким, когда он издает приветственный гул. По коже бегут мурашки, в горле пересыхает, а густой гул в туннеле отдается вокруг, словно вор. Руки, словно железные, обхватывают тебя, и его тело напряжено, как и твое, но совсем по другой причине. Он не боится и не нервничает, он просто… большой. Чистая мускулатура, все его тело толстое, а его вес и жар напоминают солнце. Миниатюрное солнце здесь, в этих темных туннелях, но пока ты начинаешь медленно размягчаться в его объятиях, уже появляется другая угроза. Проходит совсем немного времени, и его член напрягается напротив тебя, а благодаря скудной одежде, которую вы оба носите, ты чувствуешь каждое его возбужденное подрагивание. Артемида… Защити меня от этого зверя. Преврати его в собаку, если он попытается войти в меня. Пусть он разорвет мне горло… Ты никогда не молилась богине-деве; ты не знаешь, слышит ли она тебя отсюда. Но Геката только посмеется, если этот Бык решит тебя породить. Пощады от нее не дождешься: она либо напустит на минотавра заразу с волдырями за то, что тот прикоснулся к ее избраннице, либо будет хохотать, как старуха, тысячу раз изнасилованная. — Спасибо, — шепчешь ты, надеясь, что твоя доброта отвлечет его от происходящего внизу. — Пожалуйста, — бурчит он, подражая словам, которые, вероятно, слышал в детстве в большом зале своего отца. У тебя по спине бегут мурашки, а в сердце порхают бабочки, когда ты слышишь, что он говорит как вежливый придворный. И снова возникает мысль расспросить его о детстве… О матери, об отце, о том, что он помнит с поверхности. Как он выжил здесь без воды, есть ли здесь подземные источники. Ест ли он людей, как говорят… Обнимал ли он когда-нибудь убитых им женщин. — Можешь сделать это еще раз, — урчит он, отрывая тебя от гротескных мыслей. — Что сделать еще раз? — Прикоснись ко мне… Своей рукой. Его слова сейчас грубы, речь неуклюжа. Но то, как он это говорит, не приказ. Скорее, это странная мольба. С надеждой и желаниями, далекими от жадности. Этот Бык никогда не был жадным, как таковой… Ему просто не хватало. Ему так многого не хватает, что ты боишься, что не хватит ни времени, ни доброты, чтобы дать ему то, в чем он нуждается. Твой пульс вздрагивает, когда ты медленно поднимаешь руку и поглаживаешь крепкие мускулы на его шее. Урчание возвращается; оно переходит в низкое мурлыканье, когда зверь расслабляется под твоими прикосновениями. Когда он вздыхает от облегчения, внутри тебя что-то успокаивается. Его необузданное счастье дергает тебя за сердце, пытаясь открыть что-то запретное. Это самое мягкое насилие, которое ты когда-либо чувствовала: быть в объятиях гигантского убийцы с бушующей эрекцией, в то время как этот убийца явно наслаждается твоими ласками, словно это прикосновение самой Афродиты… Ты даже гладишь его лицо. Его челюсть разжимается под твоими прикосновениями, его щека покрыта тем, что ты считаешь просто дикой, заросшей бородой. — Твоя рука, — тихо стонет он, — делает меня сонным и теплым… Холодная, безразличная богиня отступает. Бремя прошлого, настоящего и будущего растворяется. В твоем сердце воцаряется мягкость, железные замки поддаются, как хрупкая латунь. Улыбка играет на твоих губах, когда ты продолжаешь нежно гладить его, убаюкивая вас обоих своим голосом. — Тогда спи, Бык с Крита…

***

Ты просыпаешься от того, что его член прижимается к тебе. Не к животу, как когда ты засыпала — это тебе не помешало бы — а к твоей киске, едва прикрытой тонким бельем платья. Панику вскоре удается побороть с помощью разума: ты говоришь себе, что это всего лишь член. Это просто он. Ты просто в объятиях Минотавра, а он крепко спит, и нет причин брыкаться, дергаться и кричать. Темнота теперь похожа на безопасную утробу, но, не имея ничего, к чему можно было бы приковать свой взгляд, нужно улучить момент, чтобы вернуться в реальность. И первое, на что ты натыкаешься — это толстая головка члена, стремительно вжимающаяся в твои половые губы. Он уже практически у ворот, и тебе повезло, что он еще спит. Возможно, ты сама виновата в том, что это произошло: ты заметила, что перетянула свое бедро через его бедро, словно желая, чтобы он трахнул тебя во сне… Ты обнимаешь его, как Елена Троянская, а он обнимает тебя сквозь сон, как влюбленный мужчина, вполне довольный тем, что дремлет с тобой на холодной земле. — Мм… — зверь шевелится, вероятно, заметив, что самка в его объятиях напряжена как стержень, — От тебя пахнет так, будто ты хочешь трахаться… — Нет, не хочу, — торопливо шепчешь ты. Боги прокляли способность этого человека чувствовать запах всего на расстоянии мили. Кровь, людей и, судя по всему, самую восприимчивую женщину. Что, если он и в самом деле чувствует запах влаги между твоих ног? — Нам нужно идти, — медленно убираешь ногу с его талии, надеясь, что останется незамеченным, что ты прижимаешься к нему, как любовница. Тебе не повезло: он хватает тебя за бедро и тянет назад, надежно обхватывая за талию, и в то же время прижимается к тебе, теперь уже полностью, как любовник. — Я хочу спариться с тобой, — мягко говорит он, — Ты тоже хочешь спариться. Зачем уходить? Он звучит так очаровательно, когда все еще находится в процессе пробуждения к новому дню. Сонный и сладкий, голос хриплый от сна, тело теплое, а стояк между ног радостный и твердый. — Я думала, ты хочешь убить короля, — пытаешься возразить ты. — Это важнее, — ворчит он, — Срочно. Член толкается в тебя, раздвигая твои складки под платьем, пытаясь проникнуть в твое тепло. Твои глаза расширяются, когда толстая потребность устремляется вниз, навстречу его жадности. От его тела, от его члена у тебя на мгновение помутилось в голове, ты чувствуешь, что не способна даже думать о настоящих мыслях. — Нет, это не так. Нам нужно встать. Ты застываешь в его объятиях, отталкиваешься, и, к твоему удивлению, он действительно отпускает тебя. С неохотой и с пустым ворчанием, но он отпускает тебя. Ты поднимаешься, покачиваясь, и поправляешь платье, голова кружится от его ухаживаний. Клянусь, с каждым днем, с каждым часом он становится все более похожим на мужчину. Или это только ты меняешься…? Человек-бык встает прежде, чем ты успеваешь поразмыслить над этой мыслью. Сердце и голова на мгновение пытаются найти точку опоры, ноги так слабы, что кажется, будто ты теряешь сознание. Он ловит тебя прежде, чем ты падаешь, теплые толстые руки обхватывают тебя с крепкой привязанностью. — Тебе нужно больше тепла? — мягко спрашивает он. Ты по привычке поднимаешь взгляд, хотя и не видишь его глаз, снова прикрытых тушей, потому что его голос звучит приглушенно. — Нет… Я голодна. Он на мгновение замолкает, видимо, размышляя, что можно сделать, чтобы помочь ситуации. Ты боишься, что он предложит тебе вернуться в его «кладовую» и съесть все то ужасное, полусгнившее человеческое мясо, которое он там припас, но он лишь прижимает тебя к себе, чтобы ты не сползла на землю. — Хм. Здесь нет мышей, — размышляет он. — Ты ешь мышей? — Иногда. Ты не хочешь знать, что ему приходилось делать, чтобы прокормиться здесь. У тебя даже нет костра, чтобы приготовить паразитов, впрочем, ты была бы готова съесть даже их после еще одного-двух дней без еды. — Не такой уж долгий путь наверх, — говорит он, — Скоро мы достигнем солнца. Тогда я найду тебе что-нибудь поесть. — Откуда ты знаешь…? — Воздух пахнет по-другому. Вздохнув, ты нащупываешь веревку — свою ниточку, связывающую тебя с внешним миром. Тебе не терпится поскорее выбраться отсюда, и ты, торопясь и испытывая странный страх, идешь, кажется, еще целый день. Напряжение, голод и жажда искажают твои мысли, и ты уже уверена, что здесь, в подземном мире, время течет по-другому. С немалой долей гордости ты чувствуешь, что тебе удалось выжить здесь до сих пор. Даже богам приходилось прибегать к некоторым ухищрениям, чтобы выбраться из подземных миров: очаровать Минотавра и выйти отсюда невредимым — это не малый подвиг. Насколько тебе известно, ты единственная, кому удалось выбраться из Лабиринта. Ты даже не успела подумать о том, что выпустишь с собой… Демон, идущий по твоим пятам, отомстит не только королю, но и городу, который забросил его сюда. Что ж. Теперь это их проблема. Минос и Пасифея просто должны разобраться со своим наследником. Миру придется смириться с гневом подземного мира. И о, как бы смеялась Геката, увидев, как этот чудовищный принц Крита вырвался из своей тюрьмы благодаря тебе — страшный Минотавр вышел на свободу, только потому, что его заворожила женщина. Впрочем, ты не сомневаешься, что его член прыгал бы при виде любой девушки. Он преследует тебя не потому, что ты исключительная колдунья: ему нужна твоя дырка. И тебя не должно мучить ревность, что он, возможно, отвлечется, как только увидит, что мимо проходит более выгодное предложение. Но это так. В своих самых темных желаниях ты бы оставила Быка-мужчину при себе. Может быть, взять его на поводок… Кормить его своими руками и позволять ему лапать тебя в темноте, смотреть, как он сходит с ума от похоти, когда ты наконец даешь ему доступ к своей киске. Многие вряд ли подумают, что ты девственница, если заглянут тебе в голову. Но то, что ты видела и делала, те белые быки, которых ты убивала для темной богини, украшая их кипарисовыми венками, прежде чем перерезать им горло, все это повергло бы любую женщину в уныние и извращение, как сейчас. Хоть раз ты хотела бы спасти быка от казни. Когда ты видишь первые признаки света, твое тело испускает вздох, который оно сдерживало с тех пор, как ты прибыла сюда. Вид солнца придает тебе больше сил, чем любая еда, и ты ускоряешь шаг, в то время как минотавр позади тебя начинает колебаться. — Слишком светло, — говорит он еще до того, как ты выходишь из туннеля, который теперь превращается в огромную пещеру, вход в Лабиринт. Ты оборачиваешься, чтобы посмотреть, и замираешь на месте, увидев в его глазах острый страх. Он смешивается с удивлением, любопытство медленно, но верно отгоняет сомнения. Его нужно лишь слегка подтолкнуть, мягко потянуть за собой, заманчиво улыбнуться и посмотреть в глаза, которым можно доверять. — Скоро ты привыкнешь, — протягиваешь руку. Он делает шаг, потом еще один, потом еще, пока не достигает твоих вытянутых пальцев, и вы рука об руку выходите из Лабиринта под яркое утреннее солнце, палящее над королевством Крит. Он на волосок от паники, но хорошо ее скрывает. Тебе интересно, действительно ли это слишком яркий свет или же его пугает ощущение того, что он настолько открыт. Очевидно, что огромное пространство, открывающееся перед ним, пугает. Травянистые равнины, насколько хватает глаз, небольшие холмы, усеивающие горизонт, и небо, такое широкое и яркое, что глазам больно. Козы пасутся под солнцем, деревья гнутся под ветром, шелест листьев и пение птиц призывают его смотреть во все стороны, пытаясь понять, что его окружает. — Все в порядке, — ты нежно сжимаешь его ладонь, и то, как он смотрит на солнце, такой большой, сильный и умелый, и все же такой совершенно потерянный, вызывает у тебя душевную боль, которой ты не знала с самого детства. — Здесь… так много цветов, — говорит он, глядя на голубое летнее небо, глубокую оливковую зелень, грязную белизну коз, цветы на траве. Мимо пролетает бабочка, желтая, как цитрусовые, которые собирают в нескольких милях отсюда. Большой черный дрозд с оранжевым клювом, спускающийся вниз, чтобы поймать сверчка, серые голуби, летящие так близко к солнцу, что ему приходится прикрывать глаза, даже если они уже в безопасности и укрыты под бычьей головой. Видя его удивление и трепет, ты смотришь на пейзажи так по-другому, что тебе становится больно: в мире так много красоты, а ты всегда воспринимала ее как должное. Проклинала дождь и бури, проклинала засухи, проклинала богов за то, что они послали очередной голод, когда на самом деле мир был полон изобилия, красок, жизни и радости… И все, что ты делала — это поклонялась тьме. Теперь тьма вышла: она стоит рядом с тобой, наблюдая за твоей обыденной повседневной жизнью, словно это не что иное, как чудо. И когда ты оборачиваешься, чтобы снова посмотреть на него, его глаза смотрят на тебя. — Что? — спрашиваешь ты, застигнутая врасплох в момент слабости. — Ты красивая, — говорит он, и глаза под маской морщатся от восторга. Черт бы его побрал… Он не знает, что человеческие мужчины не ведут себя так, не говорят так, а если и говорят, то за всем этим обычно кроется что-то мерзкое. Он не знает, как играть в игры, его никогда не знакомили с ложью и обманом этого мира. Бык с Крита смотрит на тебя только с мягкой нежностью во взгляде — он не понимает, что должен скрывать и эту нежность, если хочет победить. Любая женщина могла бы накинуть на него поводок еще до того, как пройдет луна, но ему, похоже, все равно. И даже не жара или голод делают тебя слабой на этот раз… Это глаза, которые смотрят на тебя все теплее и теплее. — Глупости, — беззвучно хмыкаешь ты и поворачиваешь к старой дороге с обожаемым быком на пятках. Холодный вздох подземного мира быстро остается позади, пока ты идешь по старой каретной дороге, почти заросшей сорняками. Лабиринт находится за много миль от цивилизации, но люди, живущие в этих холмах, уже привыкли к холодной пещере. Они верят, что Минотавр никогда не сбежит, и лишь отворачивают головы и закрывают двери своих хижин, когда к устью пещеры доносятся крики и плач человеческих жертв. Они еще не знают, что теперь чудовище смотрит на их маленькие холмики и козлят не с жаждой крови, а с восторгом. Ведь Минотавр очарован окружающим миром: ему нужно прикоснуться к каждому листочку, к каждому дереву, к каждой травинке, кажется. Козы боятся его, но одна маленькая козочка отваживается подойти и понюхать его руку. Возможно, она помнит, что существа, ходящие на двух ногах, иногда дают ей яблоки, и великан с нежным любопытством изучает это маленькое белое животное, позволяет козе понюхать свою руку и лишь усмехается, когда коза издает легкий звук, заметив, что в ней нет никаких лакомств. Это зрелище восхитительнее, чем когда ты видишь, как дети играют с котятами, и что бы ты ни делала, ты больше не можешь превратить свое сердце в лед. Тебя учили, что Минотавр — это чудовище, которому нравится мучить своих жертв, существ гораздо более беспомощных, чем он. Теперь же ты видишь, как он с теплым любопытством наблюдает за козочкой, тихонько пофыркивая в своем шлеме, далеком от того неистового зверя, который приближался к тебе в том туннеле, казалось, несколько месяцев назад. Ты с нежной грустью наблюдаешь за тем, как он любуется небом и вспоминает, как в детстве сидел в тени оливкового дерева. Он и сейчас сидит там и рассматривает, как солнце проникает сквозь массивные ветви дерева, словно пытаясь вызвать воспоминания. Он задает такие вопросы, как: «Как вы, люди, переносите такую жару?» или «Почему здесь только одна дорога?» и внимательно слушает ответы. Он говорит, что чувствует запах моря, даже если соленая вода находится за много миль, и ему интересно, что находится за тем холмом, или за этим, или за тем… Ты задаешься вопросом, хочет ли он еще убить короля, и предлагаешь ему просто забыть об этом жестоком месте и купить себе морское путешествие с помощью дорогого меча. Он мог бы избавиться от шлема и спросить, не нужно ли кому-нибудь стадо коз или трудоспособный человек для работы на стройке или в конюшне; он мог бы в любой день найти работу в доках, доплыть до Афин или другого большого города, начать новую жизнь. Но он не хочет этого делать. Он говорит, что должен отомстить за свою мать, которая всегда плакала, когда он был маленьким. По мере приближения к городу тебя все сильнее тянет к сердцу. Прекрасный летний день превращается в кошмар, когда люди видят, кто направляется в сердце Крита. Ты больше не понимаешь их криков, хотя всего несколько дней назад знала, что они предвещают смерть. Минотавр никого не убивает, главным образом потому, что ему это не нужно. Все бегут до его прихода, люди бросаются в свои дома и запирают двери, даже солдаты ускользают, чтобы побыть с близкими, или бегут предупредить короля, если у них осталась хоть капля верности. Тебе предстоит пройтись по рынку в оседающей пыли и напряженной тишине, пока Человек-бык изучает выставленные в изобилии образцы еды. Он должен попробовать все со всех прилавков, но лишь после того, как сначала предложит тебе инжир, оливки, зерно, виноград, жареное мясо и рыбу. — Ешь, — говорит он и протягивает тебе горсть сосновых семян, — Ты была голодна? — Это не способ… — ты игнорируешь еду только благодаря силе воли, — Это неправильно. Люди владеют этими вещами. Они продают их на рынке, а ты должен за них платить. — Платить? Чем? Он смотрит на тебя, не в силах вспомнить, что такое деньги и как они должны работать. Вероятно, в детстве слуги его матери приносили ему все необходимое, так что откуда ему знать? — Они лишат тебя рук за воровство, — пытаешься объяснить ты с тихо нарастающим отчаянием. — А до этого я заберу их головы. — Следующий король выследит и накажет тебя, — бросаешься ты за ним, а когда он не слушает, хватаешь его за руку и наконец заставляешь остановиться. Он смотрит на слабую ладонь, обхватившую его запястье, затем поднимает взгляд на тебя. — У быков нет королей. Твои попытки приручить его тщетны. То, чему его учили, теперь используется как способ избежать ответственности, и хотя это не твое дело, ты не хочешь позволить ему поверить, что он не более чем животное. — Ты не бык, — кричишь ты в разочаровании, — Ты человек. Он колеблется, но лишь на мгновение; от его нежного, любящего взгляда у тебя слабеют ноги. — Ты первая, кто так думает. Затем он отрывается от тебя, мягко, но твердо. Ему не нужны указания, как добраться до дворца: он знает, что должен направиться к самому выдающемуся зданию в городе, чтобы попасть к королю. Величественное сердце Крита, белоснежное и прекрасное под палящим полуденным солнцем — гордость каждого жителя, даже если в нем живет еще одно чудовище. Ты вздыхаешь, глядя, как он уходит: Человек-бык, демон подземного мира, тот, кто, как ты думала, изнасилует тебя до крови, прежде чем ты выползешь из Лабиринта. То, что он хотел убить своего отца больше, чем возродиться к новой жизни, не было неожиданностью, но то, что он предпочел окровавить свой меч, а не член, как-то… обидно, чуть ли не оскорбительно. Что на самом деле преследует тебя, так это то, как сворачиваются и переворачиваются твои внутренности, когда ты спешишь обратно в свой храм. Ты же не думала, что Минотавр заберет тебя с собой. Сядет на какой-нибудь торговый корабль, направляющийся к далеким берегам, и будет нежно насиловать тебя в брюхе скрипучего корпуса. Не то чтобы ты мечтала погладить его во сне, пока вы вдвоем отправляетесь в новую жизнь. Но судя по тому, как колотится в груди твое сердце, потерять его еще больнее, чем потерять Тесея и жизнь, которую он тебе обещал. Ты никогда не хотела Тесея; ты хотела только, чтобы он увез тебя отсюда. Его привязанность была бы в лучшем случае результатом колдовства. Но как же ты теперь жаждешь какого-то жестокого, низкого, грязного зверя… Ты уже принадлежишь Минотавру, и ему даже не пришлось вонзать в тебя свой меч, чтобы доказать это. Кроме того, ты была бы вполне согласна, если бы он решил взять тебя на зеленой траве, под огромным небом, пока вокруг тебя пасутся шумные козы. Ты понимаешь, что именно этого ты и ожидала, а когда этого не произошло, ты осталась не просто разочарованной, а совершенно пустой. Кажется, о таких вещах всегда узнаешь слишком поздно… Бык направляется во дворец и, скорее всего, будет убит после того, как расправится со своим жестоким отцом. В этом здании не менее тридцати копий, и еще больше прибудет, когда вызовут. Он практически уже мертв, а твое сердце превращается в камень гораздо медленнее, чем хотелось бы. Тебе просто повезло, что сначала золотой герой Греции смотрел на тебя с презрением, а потом даже Человек-бык ушел от тебя, словно ты никогда ничего для него не значила. Мужчины убивают друг друга — это самая древняя история в мире, и тебе не хочется в ней участвовать, но что-то в этом звере пробудило тебя от долгой холодной дремы. Бесит, что не можешь выкинуть из сердца простое животное. Самая старая история в книге, и эта тоже… Запыхавшись, с раскрасневшимся и слабым телом ты добираешься до храма. Девы у входа быстро переглядываются между собой, а затем обращают свои испуганные взгляды на тебя. Они самые молодые, еще даже не посвященные; у одной из них даже кровь почти не течет. — Король мертв, — объявляешь ты, даже не потрудившись поприветствовать их, и девушки сжимаются в объятиях, словно кучка рабов, которых вот-вот отшлепают. Ты понимаешь, что выглядишь, должно быть, как животное: в грязных одеждах, со взъерошенными волосами и диким, живым взглядом. Неудивительно, что они выглядят так, будто увидели призрака… Ты, в сущности, им и являешься, вот так возвращаясь из мертвых. — Что? На пороге появляется жрица, словно образ самой Гекаты, одетая в черные, как полуночное небо, одежды, но ты не сторонишься ее, как раньше. — Или будет. Скоро. Минотавр здесь. — Как ты… Как это… Ты никогда не видела жрицу в смятении. Она всегда спокойна, холодна и отстраненна, но видеть тебя, как фантик, только что вырвавшийся из Лабиринта, извергнутый обратно из недр земли, словно темные боги и не хотели тебя там видеть, заставляет даже величайшую из служительниц Гекаты испытывать легкое беспокойство. Она собирает остатки своего достоинства и находит свой самый властный голос. К сожалению, он уже не способен сотрясти землю. — Где Тесей Афинский? — Расчленен… это моя лучшая догадка, — говоришь ты вялым голосом, а затем поворачиваешь голову в сторону запаха свежих фруктов. Обычно ты ходишь по этим залам с достоинством, но сейчас ты просто врываешься сюда и хватаешь первый попавшийся кусок еды. За такую дерзость тебя следовало бы выпороть, но никто не осмеливается поднять на тебя руку. Служанки и жрицы в шоке смотрят, как ты ешь и пьешь, словно голодный пленник. В некоторых аспектах ты — живая Геката, и твое появление — первый звон колокола судьбы, когда дворцовая стража бьет тревогу. Значит… Минотавр добрался до короля.

***

После быстрого мытья и еды ты снова начинаешь чувствовать себя человеком. Служанки приносят тебе новый наряд, струящийся и белый: старую одежду сжигают в мангале, как будто это поможет тебе забыться. И это, возможно, единственное место, где тебя не обвиняют в том, что ты выпустила чудовище. Ты оказалась на перепутье с Минотавром, и любой поступил бы так же: попытался бы отговорить его от убийства, успокоить, заманить подарком. Никто не ожидал, что чудовище вообще умеет говорить, так что твой подход был, возможно, необычным, но он сработал. Геката вела тебя по туннелям, даже когда свеча погасла, она успокаивала чресла Быка, пока ты не добралась до солнечного света, где зверь отвлекся на другие дела. Ты не упоминаешь о тяге Минотавра к птицам, пчелам и бабочкам, потому что твоя история и так неправдоподобна. Жрицы считают логичным, что король наконец-то расплатится за свои грехи: боги были оскорблены количеством человеческих жертв, отправленных в Лабиринт, и это их способ отомстить. Ты была лишь инструментом их воли. Но Минотавр будет убит после того, как совершит свое деяние: Это Минос должен быть наказан, а не город Крит. И будет справедливо усмирить это чудовище, проявив милосердие. Поэтому, когда он появляется между колоннами храма, на этот раз полностью залитый кровью, люди просто обязаны закричать. Даже жрицы, привыкшие видеть кровь, вскрикивают, как вдовы, когда Минотавр ступает в святилище Гекаты. — Где дева с перекрестка? Знакомый голос, и все же, услышав его, ты съеживаешься на скамье. Минотавр говорит так, словно он посланник самого Аида, и хотя ты не принадлежишь к тем, кто кричит и вопит, все равно, когда он так говорит, у тебя по позвоночнику бегут мурашки. Или это волнение, крошечный огонек надежды заставляет тебя так дрожать? Ведь он вернулся за тобой… — Мы все принадлежим богине, — произносит кто-то, и по лестнице спускается Минотавр. Массивная голова поворачивается, взгляд, как бритва, окидывает мраморное святилище. Ты находишься так далеко, что он не может тебя поймать, сидя за множеством тел и лиц, и прежде чем ты успеваешь заставить себя подняться, главная жрица, самая старая, самая кривая из кронов, выходит навстречу этому чудовищу. — Это дом Гекаты, — говорит она, — Ни одному человеку не позволено входить сюда, если он не Смерть. Черная туша поворачивается, но жрица не дрожит. Ее позвоночник превращается в несокрушимый металл под взглядом этого человека. — Я — Смерть, — говорит он гораздо мягче, чем можно было бы ожидать. Затем он проходит мимо кроны, словно она всего лишь безобидный старец. Никто ничего не делает, потому что даже глава вашего храма теперь бессильна. — У нее была красная нить и свеча. Где она? Он хватает первую попавшуюся женщину, и ты поднимаешься, пока он не решил, что пора вонзить в кого-то свой клинок, чтобы развязать языки этим женщинам. — Пожалуйста, — ты делаешь нерешительный шаг к своему Быку, — Я здесь… Я та, кого ты ищешь. Минотавр отпускает испуганную девушку, как только видит тебя. Она отшатывается в сторону без особого интереса, а голубые глаза мертвеца теперь устремлены исключительно на тебя. От того, как они превращаются в туманный лед, слабеют колени — так смотрит тот, кто узнает любимого человека в густой, тусклой толпе… — Пойдем со мной, — он протягивает руку, когда доходит до тебя, сильные ноги проглатывают плитку, словно он спешит вернуться к тебе. Ты открываешь рот, закрываешь его и смотришь на его руку — грубую, огромную ладонь, протянутую тебе, чтобы ты вложила в нее свою маленькую ладошку. — Ты принадлежишь мне, — произносит он весомо, когда ты молчишь. Он должен вызвать гнев богини за то, что осмелился так говорить с тобой… Но в основном твое тело поет. Оно велит тебе сделать шаг и взять его за руку: позволить ему обладать тобой, раз и навсегда. — Мое место здесь, — произносишь ты, и вся сила уходит из твоего голоса. Все твои мечты, все твои страхи протягивают тебе руку вместе с его рукой, а девы, матери и кроны этого зала смотрят на твой обмен с Человеком-быком в ошеломленном молчании. — Ты была послана мне, — продолжает он, — Теперь ты моя. Ты принадлежишь мне. Твое тело поет, поет, поет. Это не просьба… И не предложение. Это бог, берущий то, что принадлежит ему. Ты сглатываешь, в горле ничего не остается, и с беспомощным страданием смотришь на главную жрицу: она смотрит в ответ глазами ядовитой Медузы, совершенно бесстрастной к проблемам, которые ты сама на себя навлекла. Да и что она вообще может сделать? Она безоружна против притязаний Аида: Смерть теперь влюблен в тебя, и ни ты, ни кто-либо другой ничего не может с этим поделать.

***

Он не хочет оставаться в городе, каким бы чарующим он ни был, говоря, что здесь воняет и что он устал от криков. Он никому здесь не нужен, он это уже знает, и задание, которое он должен был выполнить, выполнено. Похоже, его это тоже не очень трогает, он лишь спрашивает, есть ли здесь место, где он может смыть с себя кровь. Люди становятся смелее, когда видят, как вы выходите из города. Даже вид багрового полубога не заставляет их следить за своими языками. Оскорбления и ругательства преследуют тебя на улицах, крики «Цареубийца!» и «Зверь!» сопровождаются проклятиями вроде «Ты — мерзость!» и «Возвращайся в свое логово!». Никто не относится к нему как к своему принцу и спасителю, никто не видит в нем того, кем он на самом деле является. А поскольку ненависть сгущается в толпе, то и ты получаешь свою долю оскорблений. Какая женщина пойдет за таким чудовищем, как он? Продала ли ты свою душу демонам пустыни или сам Аид заставил тебя быть с этим чудовищем? Это ты стоишь за убийством их короля? — Ты вывела его из Лабиринта, не так ли? — спрашивают голоса. — И дала ему свою пизду, — усмехаются они. — Ты хуже кровавой Горгоны, — насмехаются они, но у тебя толстая кожа: если что, ты воспринимаешь как комплимент, когда тебя относят к могучим убийцам людей. Тебя режет по сердцу та грязь и ненависть, что они выплескивают на него, человека, который с самого рождения не знал ничего, кроме ненависти. — Должна ли я напомнить вам? — ты поворачиваешься на каблуках, стоя с гордой осанкой королевы, — Согласно старым законам, тот, кто убивает короля, становится следующим правителем. Жители Крита никогда не провозгласили бы Минотавра своим царем, но никто не может сказать, что этот поступок не был доказательством великой силы. Некоторые даже назвали бы его справедливым. В конце концов, он сын царицы: он более царственен, чем любой из этих вонючих крестьян. Его вообще не следовало посылать в эти туннели. — Шлюха Гекаты… Я должен убить тебя первым, — кричит один из солдат, пуская слюну по подбородку. Не успеваешь оглянуться, как мимо тебя проносится минотавр, пикируя на кричащую толпу со сгорбленными плечами и огненным дыханием. — Остановись, — говоришь ты, и он тут же останавливается, не сводя взгляда с того, кто назвал тебя шлюхой. Солдаты отступают вместе с крестьянами и торговцами, этими бедными, смиренными критянами, которые ведут себя так, будто никогда не хотели быть такими злыми. — Отпустите нас с миром, — приказываешь ты, голос непоколебим и суров, — Или я прокляну вас всех. Вас и ваши семьи, вплоть до седьмого сына и седьмой дочери. Это заставляет их замолчать. Угроза проклятия пугает этих несчастных зверей даже больше, чем разъяренный Минотавр, дышащий огнем через свой шлем. Никто не хочет, чтобы гниль и блевотина преследовали их, куда бы они ни пошли; никто не хочет обрекать свое потомство на болезни, смерть и горе. Они разбегаются во все стороны и лишь шипят и шепчут на ходу. Сплюнув на землю в качестве последнего подарка этим людям, ты покидаешь город Крит с вечно обожающим тебя Быком по пятам. — Ты еще красивее, когда злишься, — говорит он, шагая рядом с тобой, в его голосе звучит неподдельная страсть и трепет. Ты закатываешь глаза: любой мужчина дрогнул бы перед проклятием Гекаты, но этот? Этот только сильнее возбуждается. — Чтобы убить меня, нужно не одно копье, — хвастается он, но тебе не нужно больше доказательств его мастерства. Конечно, люди пытались убить его в Лабиринте, но он пережил все покушения на свою жизнь — уже за одно это он должен быть орденоносным героем. Единственное, что раздражает — это детская потребность доказать, что он мог бы в одиночку захватить весь город только потому, что какой-то мужчина случайно назвал тебя шлюхой. — Возможно, ты все-таки отчасти бык, — сухо отвечаешь ты. — Мама говорила, что я чудовище, а не человек, — говорит он, совершенно не понимая, что твой выпад не был комплиментом. Он говорит это так, будто отчасти гордится этим, и ты наконец вздыхаешь и поворачиваешься. — Твоя мать была бессердечной. И неправа. Минотавр лишь смотрит на тебя с нарастающей страстью, которая проникает прямо в твои чресла. — Но ты не такая. — Что? — Бессердечная. Ты чувствуешь себя раздетой догола перед ним, а его глаза, кажется, сжигают твое бедное платье. Но то, что он вот так просто раскрывает твой самый охраняемый секрет — это катастрофа гораздо большего масштаба. Ты уже не знаешь, кто к кому привязан… Или привязаны ли вы друг к другу. Боги теперь смеются в своем вине, глядя на вас двоих: свирепый и окровавленный великан преследует похищенную им девицу, словно это ты похитила его, а не наоборот. Вы добираетесь до ревущих вод водопада в тишине, ночь окутывает землю темно-синей вуалью. Звезды скоро станут видны, а с луной, ползущей по небу, свечи вам сегодня не понадобятся. Серебристая госпожа дает достаточно света, чтобы ты могла полюбоваться своим зверем, и по сравнению с густой темнотой туннелей, из которых ты вышла сегодня утром, это кажется щедрым благословением. Ты сидишь на берегу небольшого прозрачного пруда, совершенно изысканного в сумерках. Солнечный зной превратился в теплый, ласковый ветерок, и ты погружаешь ноги в воду, удовлетворенно вздыхая, когда прохлада пруда обнимает твои измученные путешествиями ступни. Бык опускается на корточки неподалеку от тебя, с любопытством наблюдая за тем, как ты явно наслаждаешься моментом. — Ты встретил ее…? Свою мать? — спрашиваешь ты, глядя на прохладную воду, плещущуюся у твоих ног — как может простой человек заставить тебя чувствовать себя так неловко и застенчиво? — Она прокляла меня, — отвечает он, угрюмый и совершенно не удивленный. Тебя снова и снова шокирует ненависть, которую выказывает его родня. Как мать может быть такой жестокой? — Ты… убил ее? — Как я мог убить своего создателя? Ты сглатываешь перед такой непоколебимой любовью. Тот самый человек, который еще вчера проклинал богов, так чтит утробу, из которой вышел, что не поднимает на нее руку, даже когда его собственная мать изрыгает проклятия в его адрес. Не знаешь, что в нем больше — сила или слабость, но иногда задумываешься, а не человечнее ли он людей, этот зверь. — Прости меня, — шепчешь ты, — За все. — Нет, — тут же отвечает он, — Король мертв. Мать в безопасности. У меня есть ты… Это лучший день в моей жизни. Ты поворачиваешься, чтобы посмотреть на него. Снова и снова отсутствие лжи и коварства в этом человеке застает тебя врасплох. Это больнее любой раны — видеть, как Минотавр не имеет защитной кожи против испорченной человеческой природы, что он и есть человеческая природа до того, как она была осквернена. — Давай приведем тебя в порядок, — колеблешься ты. Когда ты еще колебалась…? Когда ты была маленькой девочкой, думаешь ты, и эта мысль вызывает эйфорию и жуть в твоих костях. Не обращая внимания на пылкие взгляды поклонника, ты поднимаешься и бесстрастно раздеваешься перед ним. Расстегнув броши на белом льняном платье, ты позволяешь ему упасть и освободить тебя, втайне наслаждаясь откровенно плотским взглядом, приковавшимся к твоей коже. Хитон* оседает вокруг лодыжек, и ты задаешься вопросом, дышит ли он вообще. Ты знаешь, что твоя кожа сияет в последних лучах заходящего солнца, знаешь, что вода и лунный свет играют на твоей коже и делают тебя похожей на иллюзию, мощную в своем роде. Созрела для ощипывания, думаешь ты, выходя из груды ткани на тонкий вечерний воздух. Его взгляд пожирает тебя: пухлую грудь, которую никто никогда не любил, уязвимый пупок внизу, темный треугольник между ног, таящий в себе тайную силу. Его взгляд задерживается там дольше всего, пока он тоже не поднимается, напряженный и оцепеневший, как зверь, которого полностью захватил раб. Набедренная повязка практически сорвана, как будто это всего лишь помеха, от которой он должен немедленно избавиться. Его глаза не сводят с тебя взгляд, пока он обнажает себя, а фаллос, как ты замечаешь, принадлежит человеку. Он толстый и удивительный, полностью эрегированный, украшенный темными завитками и с яйцами, которые в основном видела у лошадей. Большие, полные и круглые, но, в отличие от животных, они покрыты темным мехом, почти черным в вечернем свете. Густая семенная жидкость просачивается сквозь щель его члена от одного только взгляда на тебя, а по тому, как вздымается его грудь, становится ясно, что этот мужчина готов к спариванию, как только ему будет позволено это сделать. Когда ты смотришь на него, в твоем сердце разливается тепло: все в твоем теле становится теплым и мягким, как только ты осознаешь его огромную тяжесть. Огромный, набухающий фаллос между ног, почти нечеловеческая сила плеч и груди. Твое тело — полная противоположность ему, почти неземное, по сравнению с абсолютной грубой силой, стоящей перед тобой. — Тебе нужно снять шлем, — поднимаешь ты подбородок, прекрасно осознавая свою власть над ним, даже если это смехотворно, просто чудо, что он не трахает тебя на месте, как животное, которым он является, — Ты мужчина, а не бык. Его глаза не выдают никаких колебаний. Кажется, его не интересует, надел он маску или нет. Он просто моргает, как будто на него действительно наложено заклинание, и кивает. — Как скажешь. Широкие мышцы напрягаются, когда он снимает маску, и то, что открывается взору из-под головы, одновременно удивляет и разочаровывает. Там не чудовище, а всего лишь человек — стоический, грубоватый, лохматый мужчина, которому отчаянно нужно помыться и причесаться. Под всеми этими волосами на лице и колтунами он довольно симпатичен, в общем-то, совсем не плох — если тебе нравятся грубые и дикие мужчины. Он позволяет шлему упасть на землю с глухим шорохом, как будто он вообще никогда не был его частью, и следует за тобой в воду, как будто ты — его мать, а он — твой детеныш, которого собираются вымыть дочиста. Он кажется карликом, даже когда наполовину погружается в пруд, откидываясь назад со вздохом, не похожим на твой. Если ты боишься, твое тело как-то по-особому показывает это: даже в прозрачной, блестящей воде ты чувствуешь, как намокаешь. Никогда еще ты не видела такой силы, ни в одном человеке: в ужасе и благоговении ты понимаешь, что он мог бы быть потомком самого Зевса. Словно в подтверждение этих слов, он смотрит в небо, завороженный мириадами звезд, усеивающих огромную, недосягаемую синеву. Используя это минутное отвлечение в своих интересах, ты тянешься, чтобы сорвать горсть мха с берега. С этой мягкой мочалкой в руке ты надеешься дать понять, что это действительно ванна, а не прелюдия. — Это звезды, — мягко говоришь ты, придвигаясь к нему ближе, — Ты когда-нибудь видел их…? — Да, — прохрипел он, откинув голову назад и полностью обнажив горло. У тебя всегда болит сердце, когда ты видишь, что он так полностью тебе доверяет. Ты не представляешь для него никакой угрозы — даже если бы боги превратили мох в твоей руке в какое-то оружие, ты не представляла бы никакой опасности. И все же то, как он позволяет тебе подкрасться к нему и вытереть импровизированной губкой его грубую шкуру, не дрогнув при этом, просто разрывает сердце. — Я забыл… — его голос срывается, когда он смотрит на ночное небо, глаза наполнены далеким, стеклянным восторгом. — Красиво, не правда ли…? — Твой мир красив, — возвращает он свой взгляд на землю и на тебя, — Но ты — самое прекрасное, что я видел до сих пор. Услышав это, ты едва не замираешь. Его комплименты всегда застают тебя врасплох, но в этот раз в тебе пробудилось что-то запретное и давно забытое: желание, нет, потребность услышать такие простые слова неглубокой похвалы. Твои глаза становятся жидкими, стеклянными, готовыми вот-вот разбиться, и ты принимаешься за дело, чтобы отмыть его дочиста. Ты отказываешься проявлять эмоции в его присутствии: ученица темной богини, проливающая слезы, когда озабоченный мужчина называет ее красивой? Какая глупость. Но тут он хватает тебя за запястье: не для того, чтобы вернуть власть, а чтобы не дать тебе сбежать из этого хрупкого момента. — Ты не кричишь… Ты не убегаешь. Почему? — Возможно, я сошла с ума, — вздохнула ты, глядя на влажные кудри на его груди. Да… Это единственное объяснение этого безумия. Так и должно быть. — Ты другая, — спокойно соглашается он, затем отпускает тебя, но ты полагаешь, что это в основном потому, что он скучает по мягким поглаживаниям, которые ты ему делала. — И поэтому ты взял меня? — Я взял тебя, потому что ты моя. Я хочу тебя. — Ты не можешь просто взять то, что хочешь, — мягко предупреждаешь ты. — Почему нет? — он слегка наклоняет голову в сторону, пытаясь понять тебя и нравы твоего мира, — Разве ты не хочешь быть моей? Ты поднимаешь взгляд и рискуешь заглянуть в его глаза, как всегда лишенные всех фасадов. В них даже мелькнула мимолетная волна беспокойства: он рассчитывал, что ты будешь так же очарована им, как и он тобой. Голод, скрывающийся за этим желанием, потребность быть для тебя чем-то особенным — это совсем другой вопрос, который должен подождать, пока твоя голова не прояснится. Гораздо более ясной… — Возможно, — признаешься ты. — Мне нечего тебе дать, — пожимает он плечами, глядя на тебя чуть исподлобья, то ли от стыда, то ли от волнения. Не сразу понимаешь, что ты ему нравишься, как товар на рынке, и он считает, что у него должны быть деньги, чтобы содержать тебя. — Тебе не нужно платить за меня, — улыбаешься ты, изо всех сил стараясь скрыть мягкое веселье в своем голосе. Он только хмурит брови, пытаясь подсчитать и подумать. — Я не понимаю правил этого мира, — наконец качает он головой, — Я научу тебя. Некоторое время он лишь зачарованно смотрит, как ты растираешь ему руки и живот, по сути, массируя его влажным мхом. Он закрывает глаза, когда ты растираешь ему затылок, и под прохладной водой эрекция становится только сильнее. Ты осторожна с его ногами, но не потому, что боишься щекотки, а потому, что стараешься не касаться огромного члена, уже торчащего вверх от счастья. Он несколько раз возбужденно дергается, когда ты моешь ему внутреннюю поверхность бедер, надеясь на скорое удовлетворение своих потребностей. — Я могу охотиться для тебя, — предлагает он, — Приносить тебе еду… Защищать тебя. Он заметно радуется, когда придумывает, что дать тебе взамен. Он хочет предложить тебе что-то за твою компанию, за твои знания и, в конце концов, за твою киску тоже. Может, ты и девственница, но не дура: конечно, он хочет получить мягкий, влажный приз между твоих ног. Пара прекрасных сисек, которые можно сжимать по ночам… Уши, в которые можно выслушивать тихие признания, бедра, которые можно обгладывать, кусать и сосать до слез… — Что ты думаешь? — спрашивает он, тяжело дыша от блаженства, которое ты уже даришь ему, просто принимая ванну, — Я могу подарить тебе свое тепло. Ублажать тебя… — Ты знаешь, как доставлять удовольствие женщинам? — Нет. Но ты могла бы научить меня. В его словах нет робости. Только неуверенность. Медведь, идущий по льду и надеющийся, что он выдержит его вес. Один неверный шаг — и лед проглотит его, выплюнув кости только весной. А потом… — Ты умеешь трахаться? Лед держится, главным образом потому, что ты слишком шокирована, чтобы дать этому человеку пощечину или высмеять его. Его глаза смотрят на тебя с такой безудержной жадностью, что тебе трудно сохранить в целости свою драгоценную гордость. — Конечно, — шепчешь ты, словно это было бы оскорблением твоего интеллекта, если бы ты этого не сказала. — Научи меня, — говорит он все более жадно. — Я… Твоя челюсть остается открытой, но из нее не вырывается ни слова. Сильная ладонь снова обхватывает твое запястье и прижимает тебя к нему. Вода ласкает твою кожу, где-то вдалеке каркает ворона. Твоя рука подносится к его фаллосу, но ему не нужно обхватывать его пальцами: ты делаешь это сама, дыхание задерживается в горле, когда ты чувствуешь, какой он твердый и пылающий. — Ты хочешь мой член, — говорит он, рот всего в дюйме от твоего, — Разве ты не…? Ты смачиваешь губы — и это ошибка, потому что его полуприкрытый взгляд устремляется к твоему рту, как только твой розовый язычок вырывается наружу. Ты в затруднительном положении, но, с другой стороны, чего еще ты ожидала, раздеваясь перед изголодавшимся по прикосновениям быком? — Я бы отдался тебе с радостью, — настаивает он, — Ни одна женщина никогда не хотела раздвигать для меня ноги. Твои пальцы сами собой сжимаются, обхватывают его. Как узы… Или поводок. — Правда? — ты вздыхаешь, — Какие же они были дурами… Член пульсирует в твоей ладони, радуясь, что он твой. Но всего мгновение спустя страшный Минотавр шевелится. Ты оказываешься под ним раньше, чем успеваешь вдохнуть воздух: обмякшее, горячее тело гиганта прижимает тебя к траве и с легкостью раздавливает под собой. Вес твоей ошибки полностью давит на тебя: он никогда не был приручен, и ты была дурой, думая, что сможешь заковать его в цепи. — У меня от тебя кожа горит, — рычит он тебе в ухо, и жар его кожи становится невыносимым, а грубые волосы колют кожу от шеи до бедер, — Мой член болит… Сырой запах земли и мускуса заполняет ноздри, заставляя звезды над головой кружиться. Его член застрял между вашими телами, вызывая еще одну мощную пульсацию на твоем бедре. Боги, если бы он так же пульсировал внутри тебя… — Ты ведьма? — спрашивает он, и ты наконец позволяешь себе вздохнуть. Если бы он только знал… Но от колдовства и чар сейчас нет никакого толку: единственное, что ты можешь сделать — это стонать, когда он ныряет к твоей шее, осыпая кожу варварскими поцелуями. Твоя спина выгибается от удовольствия, ногти впиваются в его спину: забавно, когда он уже так близко, как только может быть. След грубых поцелуев приводит его к твоей груди, и ты стараешься держать под контролем свои хныканья, но когда он проводит горячим языком по твоему соску, у тебя вырывается вздох. Массивные ладони смыкаются вокруг твоих сисек, пока ты извиваешься в его руках: похоже, им движет не желание доставить тебе удовольствие, а желание сначала изучить тебя, посмотреть, как твое тело реагирует на его ласки. Грудь болит и болит, каждый укус и посасывание делают ее все более влажной, а киска уже кричит, требуя внимания. Он спускается, спускается, спускается, чистая алчность заставляет его пировать на каждой частичке тебя. Ты слишком слаба, чтобы остановить его, когда он ищет источник твоего пьянящего запаха. Найдя его между бедер, он ныряет носом в твой секс и с голодным рыком встречает твою сердцевину. — Боги… — ты извиваешься на мягкой земляной постели, не ожидая, что он сначала возьмет тебя ртом. Он отстраняется, совсем чуть-чуть, но его голос удивительно мягок. — Я причиняю тебе боль…? — Нет… Но это не спаривание… Он смотрит на тебя из глубины бедер, властно и пристально. Широкие плечи раздвигают твои ноги, когда он сидит там, по пояс в воде, а тебя тащит к берегу, как сирену. — Даже я это знаю, — томно произносит он и, схватив тебя за талию, двигает, как куклу, пока ты не оказываешься на животе. Он не теряет ни минуты, когда притягивает тебя к себе за бедра: ты оказываешься на четвереньках, а по внутренней стороне бедра тянется горячая полоска спермы от члена, который встречается с твоей кожей. С раздраженным рычанием он хватает его и поддерживает, а толстый кончик впивается прямо в твои складки, и твои нижние губы раздвигаются почти с грубой силой. — Направляй меня. Его голос требователен и нетерпелив, когда он проводит толстой головкой вверх и вниз по входу в твою дырочку, смазывая свой член твоей слизью. Ты задаешься вопросом, не инстинктивно ли это, не знает ли он, что именно в это место нужно тыкать и что тебе будет менее больно, если он будет хорошо смазан. Он готов довести тебя до беспамятства, как только ты скажешь ему, куда засовывать свой член, и от этой перспективы по твоему бедру течет еще больше сока. — Там… — заикаешься ты, когда он находит это ноющее место, из которого обильно течет. Он проталкивает головку внутрь, не дразня, а издеваясь, почти заставляя ее войти, судя по тому, как ты напряжена и неподатлива. Ты вздрагиваешь от жжения, но остальная часть его скользит внутрь, как во сне, и внезапно ты наполняешься, можно сказать, до отказа. Он хрипит от того, как твое женское тело обнимает его, не понимая, что это за инородный предмет внутри тебя — благо или угроза? — Крепче, чем мой кулак, — единственное его замечание, и оно заставляет тебя вздрогнуть, — Я долго не протяну… — Тогда полегче, — выдыхаешь ты в сладкий ночной воздух, наполненный светлячками и ночными птицами, которые ничего не знают о том, через что тебе предстоит пройти. Он не двигается — внутри тебя, точнее. Снаружи он ползет вперед, пока не облегает тебя, тяжелое тело полностью обхватывает тебя. Волосы на его бедрах щекочут заднюю поверхность твоих ног, его грудь царапает твою спину, демонстрируя, что ты принадлежишь ему во всех отношениях. Но когда твоя киска снова начинает сжимать его, он тяжело сглатывает. — Тебе тоже приятно…? В его голосе ты улавливаешь слабое замешательство и беспокойство, он удивлен, что такое мягкое, хрупкое тело, как твое, может вот так просто принять его член. Он еще не знает, что ты все еще привыкаешь к его размеру и благодаришь всех богов, что он пока не двигается. — Да, — признаешься ты, потому что это действительно приятно: его толщина внутри тебя, растягивающая тебя и нежно, и яростно, изучая, каково это — быть внутри любящего, влажного тепла. — Тогда я буду трахать тебя каждый день, — его губы касаются твоего уха, — Много раз… Ты слышишь свое хныканье, сейчас более покорное, чем когда-либо. Ни один мужчина не осмелился бы взять тебя на четвереньки, но вот ты здесь, как купленная невеста, которую собираются оттрахать… Он немного отстраняется и спрашивает, — Вот так? — а затем возвращается с грубым, неприятным толчком. Яйца встречаются с твоим бугром, тяжело наваливаясь на нежный узелок, который ты теребишь, когда тебе одиноко, и прикрывая рот при этом. Обе твои руки теперь лежат на земле, ноги раздвинуты перед этим зверем, киска до краев заполнена его членом. — Не так грубо, — предупреждаешь ты, и он послушно выполняет твои указания, пока не начинает входить и выходить в медленном, восхитительном темпе, позволяющем тебе ощутить каждый его толстый бугорок. Теперь ты промокла до самых бедер, звуки вашего спаривания совершенно небрежные и слизкие, и, конечно, ему любопытно. — Ты всегда так…? — Как… что, — прохрипела ты в перерывах между медленными, мучительными толчками. — Мягкая, — хрипит он, — Тугая… Мокрая, как дождь. — Нет. Просто когда… — Когда ты хочешь трахаться? Ты хнычешь в ответ, в основном потому, что он начинает сбиваться с привычного вялого темпа. Его член входит в тебя с еще большей настойчивостью, догоняя извержение, которое должно быть щедрым от этих толстых яиц, которые должны принадлежать коню. — Я так и знал… — говорит он мечтательно позади тебя, — Некоторые женщины хотят спариваться с быками… Он подчеркивает свою вновь обретенную гордость полным, глубоким толчком, и ты вздрагиваешь. — Ты не… — Продолжай говорить себе это, маленькая дева. Он выдыхает горячую улыбку рядом с твоим ухом, и ты погружаешься в любовь по самую шею. Твой рот приоткрыт, веки полузакрыты и трепещут от того, как он вколачивается в твою бедную, измученную киску. Тяжелые яйца небрежно шлепают по твоему набухшему узлу, заставляя тебя сжимать его толщину каждый раз, когда он доходит до конца. Его ворчание становится все более звериным с каждым толчком, а твоя киска становится дикой, течет, плачет и пульсирует, пока ты не начинаешь бояться, что с тобой что-то не так — ни одна женщина не должна так нуждаться в звере… Я сейчас кончу…с ужасом осознаешь ты, когда липкие звуки траха перекрывают даже рев водопада. Это знание наполняет твое тело темными, горячими чернилами; они взрываются в твоей сердцевине, как жидкая звезда, пульсируя в твоей киске, в которую тебя сейчас долбят, словно ты для него всего лишь нуждающаяся, неряшливая дырка. Ты купаешься в таком наслаждении, что это практически болезненно, несомненно, откровение какого-то секрета богов. Он рычит, когда ты стонешь, тяжелая рука обхватывает тебя за середину, чтобы удержать на месте. Мурлыканье — нетерпеливое и низкое, а урчание вырывается из его груди, как толстый, полный любви вулкан, утверждая, насколько ты совершенна. Он утыкается носом в твою шею и втирает свой запах, трахая тебя насквозь — божественный восторг, от которого пересыхает горло. Ему не нужно объяснять, что это значит, когда ты так плачешь: ему не нужно объяснять, что его член доставляет тебе огромное удовольствие. Это так отчаянно, как сильно он хочет и трахать, и ублажать тебя, просто владеть тобой и удовлетворять тебя, что ты начинаешь дрожать, твое хрупкое тело не в состоянии справиться с оргазмом, который он только что подарил тебе. Силы покидают тебя, и ты приподнимаешься на локтях, киска становится еще более открытой для него, а член входит в тебя с неумолимой скоростью. Он, словно титан, навис над тобой, получая удовольствие от твоего дрожащего, слабого тела и тугой влажной дырочки, принадлежащей ему. Ты все еще в восторге, когда он начинает говорить как сломленный, израненный человек. — Ты была создана для меня, — хрипло произносит он, — Ты была создана… для меня… Его голос испаряется вместе с твоими тонкими, обожающими криками, как раз перед тем, как он трахает себя до упора. Ты чувствуешь, как горячие, густые струи наполняют тебя, когда он с рыком впивается в твои волосы, яйца прижимаются к твоему телу, бедра встречаются с твоими в момент, застывший во времени. Они, наверное, слышат его всю дорогу до города, слышат, что делает такая киска, как твоя, с таким непобедимым зверем, как он… Но его крики встречают только тишину; ночное небо смотрит назад с безразличием, птицы продолжают свои песни, когда замечают, что это только рев могучего зверя, наполняющего землю. Вскоре он уже стонет над тобой, используя твое дырочку более мягко; он любит ее до тех пор, пока не выдоит последнюю каплю. Когда он останавливается, все его тело дрожит от наслаждения, но тебе не дано и минуты передышки. Он прижимает тебя к земле, укладывая на спину, а грубое, толстое тело не покидает тебя. Грубая борода терзает твою шею, его тело полностью зажимает тебя под собой, он даже разжимает челюсти, чтобы взять твое плечо между зубами, и кусает тебя, пока его член все еще пульсирует в тебе. — Я не могу насытиться тобой, — прохрипел он тебе в ухо, чуть ли не с яростью. — Хорошо, — улыбаешься ты, но он недоволен. — Ты тоже не можешь насытиться мной… Я заметил. — Ты доставил мне удовольствие, — соглашаешься ты, — Много. Он хмыкает тебе в ухо, удивляясь и гордясь тем, что способен на такое. Ты чувствуешь, как он сдвигается, чтобы получше рассмотреть тебя, и пальцы касаются твоего виска, словно желая убедиться, что ты настоящая, как будто его член внутри тебя — недостаточное тому доказательство. Они немного дрожат, немного неуклюжи, но прикосновение достаточно нежное и приятное. — Очень много семени… Я не выплескивал его уже несколько дней. Возможно, он снова хвастается, ты не знаешь, но ты тихонько смеешься, замечая, как он на мгновение перестает дышать, услышав этот яркий звук. — Я наполнена тобой до краев, да… Пройдет некоторое время, прежде чем я смогу принять больше. — В тебе есть и другие отверстия, — предлагает он через некоторое время, вполне серьезно, на самом деле. — Слезь с меня, животное, — прохрипела ты, пытаясь выбраться из-под него, но на твоем лице застыла приторная улыбка, которая говорит ему о том, что в дальнейшем ты с большим удовольствием одобришь его непристойные идеи. Он позволяет тебе вылезти из-под него, только скулит, когда его член изгоняют из твоей дырочки. Он скучает по влажному теплу, как новорожденный ребенок по утробе, но тебе нужно прийти в себя после недавнего вторжения. Семя вытекает из твоей дырочки, образуя беспорядок на земле, когда он притягивает тебя к себе, желая обнять. Ты задаешься вопросом, знает ли он вообще, что такое объятия, когда ты лежишь с липкой кашей между ног и жаром целого солнца на щеках. Ты улыбаешься грубым, потным волосам, щекочущим твой нос, и решаешь, что неважно, знает он или нет: главное, что он хочет обнять тебя вот так. — Это приятно, — шепчет он тебе в волосы, — Это правильно… — Да, — улыбаешься ты, — Это правильно… Что-то расцветает в груди. Странный цветок, настойчивый и сладкий. Звезды над головой холодно, но по-матерински смотрят на вас двоих: рожденных заново в мире, который не хочет ни одного из вас. Единственные вещи, которые принимают тебя сейчас — это цветы, птицы, ветер и дождь, пчелы и соленое море, но этого много. Это больше, чем может дать тебе весь Крит. — Ты думаешь о своем герое? — спрашивает он над тобой. — Что? Нет… Ты более чем способна солгать, но Тесей не приходил тебе в голову уже несколько часов: в последний раз воспоминания о нем были восприняты с отвращением и презрением. Думать о Тесее в то время, когда ты вся поглощена своим Быком, а его семя вытекает из твоего чрева… Какая нелепая идея. Причина его едва замаскированного гнева раскрыта перед вами: он просто ревнует, как любой другой мужчина. Ты мой герой, хочешь сказать ты, но не находишь в себе смелости произнести эти слова. Всего несколько минут назад он был глубоко внутри тебя, но сказать ему эту интимную правду, кажется, слишком сложно. — Хорошо, — хрипло произносит он, теперь так тихо, что ты начинаешь бояться, что он вот-вот заплачет. Ему и в голову не приходило, что тебе понравится совокупляться с ним. Он трахал тебя, полагая, что тебе нужны мысли о другом мужчине, чтобы стать влажной… Что, возможно, с помощью образа Тесея в твоем сознании ты сможешь кончить с его членом внутри тебя. — Мой Бык, — шепчешь ты, — Скажи мне свое имя. У тебя должно быть имя…? — его дыхание замирает лишь на мгновение, а сердце в груди делает тяжелый удар, прежде чем он отвечает. — Астерион. Звездный… Конечно. У всех чудовищ есть имена, обычно противоположные тем, за которые их выдают. Он родился на небесах, среди звезд; он принадлежит к компании героев и богов. — Астерион, — шепчешь ты в ночной воздух, пока животное и человек обретают свой новый дом в твоих объятиях, — Твое рождение записано в звездах. Ты хоть знал…? — Это делает меня героем? — он фыркает, и старые раны вскрываются прямо на твоих глазах. Ты вырываешься из его объятий, но он избегает твоего взгляда. Ты поднимаешь руку, чтобы снова обратить на себя взгляд этих прекрасных олимпийских глаз. — Это делает тебя бессмертным. Как мило он моргает каждый раз, когда смущается. Ты еще не видела его застенчивым, но если он когда-нибудь застесняется, то это будет именно тот момент… Ты даже уловила, как он сглотнул под своей дикой растительностью на лице, неловко моргнув, когда признал свое право на рождение. Но еще более ошарашен он становится, когда понимает, что ты искренне и по-настоящему восхищаешься им. Когда ты шепчешь ему — ты мой герой — и видишь, как в нем разбивается что-то, что должно было вырваться на свободу, вот тогда он действительно обретает божественность. Возможно, тебе следовало догадаться, что вместо уз и сделок его будет манить яблоко. Или ладонь, протянутая без намерения нанести удар… Возможно, все дело было в том, чтобы вновь стать животным, позволить другому принюхаться. Обнажить горло и принять инстинкт доверия. Жениться на своей дикой душе… Самая глубокая магия из всех.