Рисовый пирожок от твоего самоубийства

Грузовые поезда ходят зверски медленно. Чонгук когда-то читал, что такой поезд редко развивает скорость выше тридцати километров в час. И пока дождёшься его, сто раз передумаешь. Он и передумывал, восемь заходов уж было — всё без толку. Но не в этот раз. Нет, товарняк, в этот раз ты Чонгука не уломаешь, не уговоришь своей медлительностью. Всё решено, всё готово. И записка, и деньги на собственные похороны. Даже костюм купил и на кровати разложил, чтобы знали, в чем положить в деревянный ящик. Чонгук всё предусмотрел. Чонгук — хороший сын. На улице смеркалось, по спине бежал озноб. Он сидел на скамейке в центре перрона на пригородной станции. Никого вокруг — только из посадок по ту сторону путей орала какая-то птица. А, может, и не птица. Чонгук плохо знал фауну. Зато хорошо знал, что поезд придёт на станцию в 20:42. А сейчас 20:30, и он ещё даже не показался на горизонте. Ну не свинство ли — так нагло опаздывать на чонгуков суицид? В кармане завибрировал телефон. Нахрена он вообще его взял? Сам не знал, привычка, наверное. И кто ему писал? Вот смешно, если банк предлагал кредит. Чонгук вытащил телефон, открыл сообщения. Аудио с незнакомого номера. Давно мечтал послать прямым текстом того, кто так делает. Почему бы не сейчас? Но стоило сначала послушать. В конце концов, надо же чем-то себя занять в ближайшие как минимум двенадцать минут. «Привет, — прозвучал из динамика незнакомый голос. — У меня почему-то твой номер записан, но даже имени нет. Буду звать тебя Ребеккой. Так вот, Ребекка, знаешь… мне так херово. Просто хоть вой. У тебя когда-нибудь было чувство, как будто стоишь на рельсах, а на тебя с садистской неотвратимостью медленно идёт товарняк?» Чонгук нажал на паузу и оглянулся по сторонам. Никого вокруг не было, никто не мог видеть, что он сидел на перроне и ждал как раз товарняка. Но разве могло это быть совпадением? «Самое идиотское, что я ведь даже к рельсам не привязан, а сделать шаг в сторону не могу, — продолжал голос. — И некому за руку меня дёрнуть, некому сказать: «Что стоишь, придурок? Иди обниму». Никого нет, а поезд всё идёт и идёт. Даже когда что-то хорошее происходит, потом снова оказываюсь на этих рельсах. Как в той песне: «Мягкий свет в конце твоего тоннеля был лишь товарным поездом, несущимся навстречу». Незнакомец выдержал паузу. «Ребекка, я знаю, что ты думаешь. «Почему бы тебе не выпилиться ко всем чертям?» Конечно, я думал об этом. Но вот беда: нет ни единого способа свалить из этой жизни, который не был бы конченным. Так или иначе будешь выглядеть ужасно либо внешне, либо чисто по-человечески. Сама посуди, вот повешусь я. Это ж страсть, что за зрелище будет. Глаза повыкатываются, язык опухнет, на шее следы эти отвратные. Фу, короче. И с ядом так, и с газом, и с таблетками. А чисто по-человечески выглядеть ужасно я буду, если заставлю кого-то меня прикончить. Например, водителя фуры или машиниста всё того же товарняка. Они ж не виноваты, что мне плохо. За что им клубничный джем из моих потрошков на лобовом стекле? Вот ведёт человек поезд, а у него, может, именно сегодня — самый счастливый в жизни день. Может, он кредит за дом выплатил? Может, дочка у него родилась? А тут мои кишки. Думал вены резать, но и тут не везёт. Ты сейчас поржёшь, Ребекка, потому что… у меня нет ванны! Три года назад в маниакальной фазе я решил переехать в новую съёмную квартиру. Два варианта, почти одинаковые, но в одной квартире ванна, а в другой — душевая кабина с тропическим, мать его, душем. И я выбрал душ. А теперь депрессивная фаза, и мне негде резать вены. Ну всё-всё, Бекки, хватит хохотать, ты напугаешь кошку. Почему-то я уверен, что у тебя есть кошка». У Чонгука не было кошки. И ему не было смешно. Он слушал с открытым ртом, он не понимал, как такое возможно. Тем временем поезд уже был виден и слышен в тишине сумерек. А сообщение от незнакомца подходило к концу, и голос его менялся. «Повеселил тебя, Ребекка. Ну хоть одному из нас весело, — тяжело говорил он, делая паузы и сухо всхлипывая. — Как же я устал. Мне так одиноко, так пусто, как будто в грудину выстрелили из гранатомёта. Огромная дырень внутри, аж сквозит. И поговорить не с кем, и сил нет ни на что. Есть не могу, работать не могу. Только и делаю, что сплю. А просыпаюсь от гудка товарняка. Что ж он, сука, никак до меня не доедет?» На этом монолог обрывался. Чонгук смотрел на телефон в руке, и думал, а вдруг это правда? Вдруг у машиниста поезда сегодня родилась дочь? Ему в красках представился образ взрослого мужчины, державшего сверток, из которого кто-то маленький и ещё мало похожий на человека тихонько кряхтел и тянул крохотную ручку. Машинист плакал и гладил уставшую, но улыбающуюся жену по взмокшим от пота волосам. Они так долго ждали, так много лет пытались, и вот — теперь у них было счастье. А тут он, Чонгук, тащил к ним на порог своё несчастье, хотел разлиться перед ними густой кровавой лужей. Ну разве так можно? Он так и сидел на скамейке, температура ног в кедах приближалась к критически низкой, а грузовой поезд прошёл мимо него и уже скрылся из виду. Чонгук написал незнакомцу в ответ: «Не знаю, кто ты, но ты сейчас жизнь мне спас. Надолго ли, но спас. Спасибо… наверно».

***

«Как я спас тебе жизнь?» Сообщение пришло утром. Чонгук пропустил его, отвлёкшись на завтрак. За прошедшие десять часов он ел уже в четвёртый раз. Пару дней почти голодал, потому что решил, что незачем добро переводить — всё равно же помирать. А теперь никак не мог насытиться. «Я собирался покончить с собой, — честно признался Чонгук в ответе, который отправил уже ближе к вечеру, — но услышал твои слова и передумал. Тебе кажутся смешными такие вещи, как отсутствие ванны, так что следующую хохму наверняка найдёшь уморительной: я хотел броситься под поезд. Под товарняк. Это уже не первая попытка». «Ах ты подлюка! — пришло почти сразу же. — Так он поэтому до меня никак не доберётся — ты его отвлекаешь! Ребекка, так нельзя поступать. Немедленно оставь в покое мой товарняк! P.S. ты, похоже, парень, но в моём телефоне теперь записан как Ребекка. Если что, я Пак Чимин». «Прости, Дженнифер, но я не могу оставить твой товарняк в покое, ведь это и мой товарняк тоже. Если что, я Чон Чонгук». «Мне твоё имя вообще ничего не говорит. С хуя ли у меня твой номер?» — спрашивал Чимин. «Не знаю. Мне тоже не знакомы никакие Пак Чимины», — отвечал Чонгук. Уже ближе к ночи Чимин спросил: «Ты как вообще? Нормально? Сегодня пойдёшь на рельсах лежать?» «Не планировал. И кто вообще лежит на рельсах? Я что, в немом кино?» «Тебе бы за помощью обратиться», — написал Чимин. «Так я уже. Есть группа, мы там делимся переживаниями. Мне помогает обычно. Тебе бы тоже не помешало», — написал Чонгук. «Нет уж, я лечиться больше не буду». «Почему?» «Да ну на хер! Я хочу, чтобы психиатрия меня закинула на парашюте прямиком в счастливую жизнь, а она ни мычит, ни телится. Ходишь туда, чёт говоришь, а толку ноль. И таблеток куча, из-за них ни жрать, ни трахаться не хочется». «А без таблеток тебе хочется жрать и трахаться во время депрессии?» — спросил Чонгук. Собеседник не отвечал. Прошёл час, начался второй. Чонгуку уже сильно хотелось спать, но он ждал ответа, который так и не последовал. «Извини, если надавил. Но ты не прав. Терапия правда помогает. Только надо терпения набраться, потому что такая работа — она не быстрая. Это хирургия как скоростная электричка: вжик — и нет руки. А психиатрия — грузовой поезд, который медленно, но верно идёт к цели. Я знаю, что ты не ответишь, и знаю, что не придёшь, но мы собираемся по пятницам в семь вечера с группой. Вдруг захочешь поговорить», — написал Чонгук и скинул карту района с обведённым на ней зданием социального центра.

***

Их группа была небольшой, начиналась всего с трёх человек, но вскоре выросла до одиннадцати. Приятно было, что их число росло, а не убывало. Когда на пороге появился незнакомый парень со светло-розовыми волосами, Чонгук удивился. Человек в светлых джинсах и белой рубашке с косым воротом показался слишком улыбчивым, жизнерадостным. Он или ошибся адресом, или дошёл до той стадии отчаяния, когда губы растягиваются в вечной улыбке, а глаза уже не выражают ничего. — Добрый день, вам помочь? — спросил Чонгук, подойдя ближе. — Да, — ответил парень, — я ищу группу… хрен знает, как она называется. Анонимных самоубийц? — он пожал плечами и развёл руки. Чонгук усмехнулся. — Группа психологической поддержки, — аккуратно подсказал он. — Пожалуйста, проходите. Можно спросить, откуда вы о нас узнали? — Знакомый рассказал. — Как его зовут? — Ребекка. Ой, в смысле, Чон Чонг… Он не договорил, уставившись на бейджик на груди Чонгука. Маленькая табличка гласила: «Чон Чонгук, куратор группы психологической поддержки». — Это ты, что ли? — ошарашенно спросил Чимин. — А это ты, — утвердительно сказал Чонгук. — Пиздец! — вдруг вскрикнул Чимин. — Ты куратор здесь! Дорогой пастырь, а твои овечки в курсе, что ты сам ещё пару недель назад хотел под поезд упа… Чонгук не дал ему закончить, выволок из просторной комнаты в коридор и прижал к стене. — Тихо ты! Конечно, блять, никто не знает. Думаешь, я хочу работу потерять? — шипел Чонгук. — Как ты такую работу вообще получил? — прошипел Чимин в ответ. — У меня было две попытки… ну… того, — признался Чонгук. — Я переосмыслил, преодолел и теперь помогаю другим. — Вот ты гондоооон, — протянул Чимин, вылупив на Чонгука глаза и хихикая, — ни хрена ты не переосмыслил и не преодолел. У тебя рецидив, да? А ты никому не говоришь и продолжаешь парить им, как важно жить. Но когда ты всё же ёбнешься под поезд, они решат, что раз уж ты не выдержал, то им и подавно ничего хорошего в этой жизни не светит. И дружненько пойдут по твоим стопам. Я, получается, тогда не одну жизнь спас, а… сколько вас тут? — Одиннадцать. — Одиннадцать спасённых жизней мне в карму! Вот это был шикарный вторник! — ликовал Чимин. — Слушай, — встряхнул его Чонгук. Он был выше Чимина на полголовы и шире в плечах. — Не говори никому, пожалуйста. У меня в истории болезни полгода в дурке. Как узнают, сразу увольняют со всех работ. В социальных центрах к этому спокойнее относятся, но я вылетел уже из двух. — Дай угадаю: из-за тебя там совершили коллективное самоубийство? — продолжал посмеиваться Чимин. — Ой, иди ты. Самого что, не увольняли никогда? — Кто меня уволит? У меня своё дело, — ответил Чимин. — Правда? И что у тебя? — любопытствовал Чонгук. — Пекарня, тут недалеко. Может, слышал? Называется «Лавка радости». — Лавка радости?! У человека с депрессивными эпизодами? — смеялся Чонгук. — Да, — подтвердил Чимин, улыбаясь в ответ. — Биполярник продаёт радость, суицидник учит жить. Мы отличная пара. Пойдём гулять, когда закончишь в своей богадельне? Чонгук глядел на парня напротив во все глаза и не верил, что он был настоящим. Он казался каким-то двуликим, смешным и трагическим одновременно, как грустный клоун. И розовые волосы добавляли антуража. Чонгук не был уверен, стоит ли знакомиться с Чимином поближе. Но на предложение почему-то согласился.

***

Они переписывались каждый день. По словам самого Пака, его депрессивная стадия закончилась, маниакальная ещё не вступила в силу, а значит, у него была пара недель передышки. В день первой встречи они гуляли по парку аттракционов. Пак затащил Чонгука на гигантскую лодку, которая раскачивалась из стороны в сторону, делая трюк-полусолнце. Чон с детства ненавидел аттракционы, проверявшие его желудок на прочность, поэтому сам он выбрал карусель. Чимин смеялся и уверял, что у Чонгука ноги крепче, чем у лошади, на которой он сидел, но поездкой по кругу под веселенькую песню откровенно наслаждался. На колесо обозрения решили не ходить, опасаясь недоброй мысли открыть дверцу кабинки и прогуляться в пустоту. Травмировать сотню детей в парке Чимин категорически запретил, аргументируя это своей высокой социальной ответственностью. Правда, у Пака эта ответственность была какой-то неравномерной. Он заботился о спокойствии машинистов поездов и парковых прогульщиков, а вот комфорт ночных посетителей кинотеатров в грош не ставил. Последнее Чонгук выяснил, когда они пошли на полночный сеанс, где крутили старые ужастики. Во время просмотра Чимин вспомнил, что видел этот фильм в год премьеры, и стал активно комментировать происходящее с шутками и пародиями. Мужчина, что сидел на ряду перед ними, обернулся и шикнул. Чимину это не понравилось, он дождался, когда на экране на главного героя с потолка начал спускаться огромный паук, и в самую напряженную секунду бросил на темечко мужчины кучку попкорна. Зритель подпрыгнул и взвизгнул. Пак заверил, что это была случайность, и принёс тысячу извинений. А потом наклонился к Чонгуку и прошептал: — Я подарил дяденьке арахнофобию. — Идиот, — отозвался Чонгук, а сам не мог перестать тихонько хихикать до самого конца сеанса. Больше не виделись — Чимин был всё время занят, пытался решить накопившиеся рабочие дела. Но всё равно часто болтали, и Чонгуку было с ним весело, душевно. Иногда в разговоре Чимин откровенно флиртовал, называл хорошеньким и будто бы в шутку сетовал, что слишком загружен, чтобы позвать Чонгука на свидание. Чон не знал, как реагировать на это — интересовался ли им Пак на самом деле или заигрывал просто так, в силу своей игривой природы? Потому Чонгук отмалчивался и словно пропускал флирт мимо ушей. Но каждому сообщению Чимина он искренне радовался. В лице Пака у него появился новый особенный друг. Друг, который понимал, не осуждал и не говорил: «Да ладно тебе, взбодрись», когда Чонгука размазывало по эмоциям. Именно такого друга он искал годами.

***

Спустя примерно месяц с их личного знакомства Чимин пропал. Они переписывались о любимых аниме, как вдруг Пак перестал отвечать. Чонгук раз двести перечитал все разговоры за тот день, но не нашёл в них ничего, что могло бы оттолкнуть Чимина. Он спросил, как дела — и ничего в ответ. Спросил снова на следующий день — и опять ничего. А на третий день просто попросил черкнуть хоть строчку, чтобы убедиться, что Чимин был всё ещё жив. Но тот не ответил и даже не прочёл. Чонгук крепко напугался и, хотя и не желал нарушать личных границ Чимина, всё же собрался и пошёл в пекарню «Лавка радости». Небольшое помещение на первом этаже старого здания встретило его сдобным запахом свежей выпечки, красивым светом, что падал на витрины и небольшие столики сквозь витражные окна, и полным безлюдьем. — Есть тут кто? — окликнул Чонгук. — Съешь пирожок, — раздалось прямо над его ухом, от чего Чонгук ойкнул, отшатнулся и точно бы упал, если бы не упёрся руками в столешницу. Он обернулся. Перед ним стоял высокий молодой человек. На нем были синие джинсы и чёрная футболка с черепами, змеями, разинутыми пастями каких-то чудищ, кровавыми реками и другими зарисовками будней в геенне огненной. На голове, сдвинутый на одно ухо, красовался белый поварской колпак. Парень протягивал Чонгуку пирожок в бумажной розетке. — Не хочу, — Чонгук так опешил, что сказал правду, позабыв о нормах приличия вроде дежурного: «Благодарю, я не голоден». — Надо, — настаивал незнакомец, — рисовый пирожок — лекарство от всех болезней. — Диетологи с вами не согласятся, — протестовал Чонгук. Лицо парня в колпаке стало чрезвычайно серьёзным. Он продолжил со строгой интонацией диктора, передающего срочные новости: — Диетологи-хуетологи, а ты съешь пирожок. Он придвинул бумажную розетку практически вплотную к губам Чонгука. Тому ничего не оставалось, как повиноваться и укусить. — Ну вот, вкуснотища же! — сказал незнакомец. — А ты говоришь, Хосок, не надо, Хосок, отстань! Чонгук ничего не говорил, только молча жевал, наблюдая за странным парнем, которого, по-видимому, звали Хосоком. Тот прошёл за шторку позади прилавка и вернулся с противнем, полным вафельного печенья в форме рыбок. Выкладывал их на витрину и на посетителя внимания не обращал, будто его и не было. Дожевав, Чонгук спросил: — Извините, а где Пак Чимин? — Уехал договор аренды продлевать. А что? — спросил Хосок, пытаясь поправить плечом съехавший ещё сильнее колпак. — Мы переписывались, и он замолчал. Я подумал, вдруг что случилось, — откровенничал Чонгук, хотя обычно ему это было не свойственно. — Это у него маниакальная началась. Он в депрессивной вечно языком чешет, а в маниакальной из всех разговоров сливается. Всё не как у людей, даже болеть нормально не умеет. Я вот, например, умею нормально болеть. У меня, если хочешь знать, ОКР. Чонгук вообще не хотел знать. — Представляешь, как тяжело с ОКР? А я вот тебе сейчас расскажу! — без пауз продолжал Хосок, опираясь ладонями на прилавок. — Смотрю я, значит, порно. Там девочка такая сочная, такая вся наливная, прям рруууух, — прорычал он. — Ну и парень этот на коленки становится, типа вылизывать будет. Я себе думаю: «Ну пошла жара! Сейчас все дырочки покажут крупным планом, как я люблю». И тут камера на этого чувака, а у него футболка наизнанку. Футболка. Наизнанку, — разделяя слова, громко повторил он. — Ну и что ты думаешь? Я выключил! Разный изврат, конечно, видел, но такое… Это ж надо так измываться над людьми?! Хосок негодовал, Чонгук мог только кивать. Как отвечать на всё это, он не имел понятия. — А чего ты стоишь-то? Вон он, Пак Чимин твой, — сказал Хосок. Чонгук обернулся и увидел в стеклянную часть двери, как Чимин захлопнул дверцу машины. Его волосы стали длиннее и ещё более розовыми. Новый образ был к лицу, думал Чонгук, отмечая, как шли Чимину серый костюм, футболка с цветным принтом, кроссовки и большие солнечные очки, скрывавшие половину лица. — О, привет! Ты как тут очутился? — с улыбкой спросил Чимин, проходя в пекарню. При виде него у Чонгука дрожь пробежала по пальцам, а в груди как будто что-то стянулось, мешая вдохнуть. — Он за рисовым пирожком пришёл, — ответил Хосок и снова ушёл на кухню. Чимин подошёл, снял очки, оглядел с ног до головы внимательным, хитрым взглядом, отчего у Чонгука тепло прилило к щекам. — Давно не виделись, — сказал Чимин и положил руку на предплечье Чонгука. — Чуть не забыл, до чего у тебя глаза красивые. Он приблизился почти вплотную, облизнулся и слегка сжал предплечье. Спортивная куртка у Чона была совсем тонкой, но в ней стало так душно. А место, на котором лежала ладонь, и вовсе горело. — Чонгуки-красавчик, — промурлыкал Чимин, — пойдёшь на свидание со мной? Чон почувствовал приступ тошноты, ему стало ещё жарче. На секунду всё вокруг завертелось, как в калейдоскопе, и цветной свет из витражных окон в этом только помогал. Чонгук глядел на Чимина и слова вымолвить не мог, но ему ужасно, немыслимо сильно, почти нестерпимо хотелось улыбаться. — Ну ладно, если не хочешь… — начал Чимин. — Хочу! — прервал его Чонгук, инстинктивно подаваясь вперёд. — Хочу, — тише повторил он. — Поехали тогда, — улыбаясь сказал Чимин и за руку потащил его к выходу, бросив через плечо, — Хосок, я ушёл! Когда садились в машину, Чимин спросил: — Что он тут тебе наплёл? Похабные истории рассказывал? — Да, рассказывал. А ещё сказал, что у него ОКР. Я, конечно, не врач, но, по-моему, это неправильный диагноз. — Серьёзно? — слегка наигранно спросил Чимин. Сдавая назад, он обернулся и положил руку за подголовник кресла, где сидел Чонгук. У Чона от этого движения вдоль позвоночника наперегонки побежали мурашки и плечи слегка дрогнули. — Почему ты так решил? — Он печенья раскладывал без перчаток, не помыв руки перед этим раз триста. А ещё он уложил их все вразнобой, неровно и не по размеру. Разве люди с ОКР могут так неупорядоченно что-то раскладывать? — Ебать ты Шерлок Холмс! — хохоча ответил Чимин. — Но вообще ты прав, у него не ОКР. Он патологический лжец. Не только диагноз каждый раз новый придумывает, вся его биография переписывается ежедневно. Но Хосок классный, хоть и обманщик. А ещё у него есть крутое качество, прям дар: он таких, как мы с тобой, жопой чует. Только депрессия подступает — и он туточки, бежит на помощь. Пока ты с Хосоком, ни за что не повесишься от тоски. От историй его ебанатских — да, можно и в петлю захотеть. Но точно не от тоски.

***

Чонгук пожалел, что сел к Паку в машину, надо было идти пешком. Чимин гнал под двести, у Чонгука поджилки тряслись и закладывало уши. Но просить Чимина сбавить скорость он не рискнул — казалось, что на кураже тот станет давить педаль в пол еще сильнее. Когда вышли из машины в районе зелёных аллей, Чонгук вздохнул спокойнее. Они гуляли не спеша и говорили обо всём. Чимин вспоминал забавные истории, которые рассказывал Хосок, и они пытались путём логических умозаключений и чистой интуиции угадать, какие из них могли бы быть правдой. Ещё вспоминали, как учились в школе, в какие секции ходили, какие травмы получали и в каких неловких ситуациях оказывались. Время между ними как будто сжималось, с каждым следующим шагом они переступали не секунду, а сразу полчаса, и вот уже вечерело, загорались огни в неплотной городской темноте, а они всё шли и шли, и не могли наговориться. Вышли к набережной. Чимин стал особенно активным и непоследовательным. Сначала потащил Чонгука к мосту, чтобы перейти на другой берег реки и подняться на смотровую площадку. На середине моста заявил, что хочет прокатиться на катере, но вскоре опять передумал. В итоге инициативу в свои руки взял Чонгук, предложив поужинать. Они сидели в уютном ресторанчике на речном понтоне и ели рыбу, на которую Чимин остервенело выжимал сок из четвертинки лимона. Принесли счёт, Пак не дал Чонгуку даже взглянуть и сказал, что расплатится. Чон был категорически против, он настаивал, что заплатит за себя сам, но вдруг Чимин взял его за руку и погладил большим пальцем так нежно, заглядывая в глаза, что Чонгук забыл, о чём вообще был спор. Возвращались к машине медленно, нехотя. Чимин меньше говорил, больше спрашивал. Справился, как поживала группа психологической поддержки, поинтересовался, чем ещё занимался их социальный центр. Чонгук увлёкся рассказом и не заметил, как они дошли до небольшого участка аллеи, где не горели четыре фонаря подряд, от чего мощёная дорожка погрузилась в полумрак. Не заметил он и того, как людей вокруг почти не осталось и как Чимин приблизился сбоку. Для него это было так неожиданно, что, когда сухие губы оставили отпечаток где-то между челюстью и шеей, ближе к мочке, Чонгук громко и рвано выдохнул, вздрогнув всем телом. Стало ужасно неловко, он даже зажмурился. А в ответ на своё смущение получил мягкое касание пальцев, что провели медленно от шеи к затылку, и раскалённый шёпот на ухо: — Такой чувствительный. У Чонгука было мало опыта, но он не родился вчера. Прекрасно видел, что его соблазняли и делали это умело. Чонгук знал, что мог сопротивляться, но сопротивляться он не хотел. Чимин по-хозяйски взял его ладонь и, ничего не говоря, повёл дальше по аллее, ускоряя шаг. Добравшись до машины, открыл заднюю дверь и практически втолкнул Чонгука, сам сел рядом, а потом оседлал одним ловким движением. Близость тела волновала. Чонгук чувствовал себя потерянным и в то же время зашкаливающе счастливым. Словно что-то дрожащее было в его груди, что стремилось навстречу Чимину, рвалось наружу и желало врезаться в горячую грудь напротив. — Я тебе нравлюсь? — спросил Чимин, и это звучало совсем невпопад, противоречило всему, что ощущал Чонгук. — Не заметно? Чимин не мог не чувствовать, каким твёрдым был Чонгук, не мог не заметить пылающего взгляда, и дрожи, и дыхания сбитого. — Я вижу, что ты хочешь. Но ты так реагируешь, потому что не трахался давно, или именно я тебе нравлюсь? — допытывался Чимин. — Потому что ты сигналов вообще не подаёшь. — Каких сигналов? — искренне не догонял Чонгук. — Ну вот, например, сейчас у тебя руки на весу, а их можно было бы на меня положить. Чонгук обнаружил, что и правда держал руки со сжатыми кулаками подальше от бёдер Чимина. Несмело положил ладони чуть выше коленей и провёл вверх до самых боков. Чимин прикрыл глаза, грациозно прогнулся в спине, облизываясь. Чонгук следил за каждым движением и как будто впадал в транс от вида этих губ, таких пухлых и очевидно мягких, что на ощупь они наверняка были как облака или сахарная вата. — Ещё ты мог бы сделать мне комплимент, — продолжал Чимин, — сказать, что ты находишь во мне красивым. — В тебе всё красиво, что ж мне до утра перечислять? Чимин засмеялся игриво. — Хороший комплимент. А теперь, если, конечно, хочешь, ты мог бы попросить поцеловать тебя. Чонгук никогда о поцелуях не просил. Он даже не знал, как о таком просят, но, глядя на желанные губы, сказал, не задумываясь: — Поцелуй меня-а-ах, — договаривал уже в жаркий рот. Чимин целовал быстро, глубоко, почти яростно. Со сдавленными стонами снова и снова припадал к губам, как будто не ответ хотел получить, а вытянуть из Чонгука весь воздух. Он не делал пауз: оторвавшись от губ, бросался то к щекам, то к шее, то вдруг хватал ладонь и покусывал кончики пальцев. Чонгук за ним не поспевал, не получал ни единого шанса хоть что-то Чимину отдать — мог лишь брать и брать, впитывать расточительность, с которой ему дарили наслаждение, и зной чужого тела. Стёкла потели, Чонгук стонал уже в голос, но Чимин пытку не прекращал. Гладил, сжимал, пощипывал, тёрся всем телом. В какой-то момент потянул за волосы, заставляя откинуть голову, другой рукой с силой сжал щёки, глубоко протолкнул язык в открытый рот и стал двигать им, одновременно и в том же темпе жёстко проезжаясь пахом между ног Чонгука. Ошалелая ласка заставила Чонгука кричать, а когда стало совсем невмоготу, схватить Чимина за плечи, резко отстранить от себя и прошептать из последних сил: — Не могу больше. Он цеплялся за футболку Чимина дрожащими пальцами, тяжело дыша тому в ключицу. — Сделай уже что-нибудь, — надрывно шептал Чонгук, — сделай что-нибудь со мной. — Что с тобой сделать, мальчик мой сладкий? — голос Чимина был охрипшим, каким-то особенно мягким и мурлыкающим. — Не знаю. Что-нибудь, что угодно, — задыхался в мольбах Чонгук. — Для всего, что я хотел бы с тобой сделать, здесь слишком мало места. Хочешь, поедем ко мне? Сквозь пелену вожделения до Чонгука чудом достучалась мысль, что он не готов. Ни телесно, ни психологически. После того случая он не восстановился, не пришёл в себя, и спонтанный секс, каким бы пленительным он сейчас ни казался, был плохим решением. Мысль достучалась, Чонгук её услышал, но двери не открыл. — Поедем. Оказалось, что двести в час, вызывавшие оторопь днём, в ночи были слишком малы. Хотелось триста, хотелось просто лететь, куда бы Чимин ни сказал. Путь, к счастью, был недолгим — Пак снимал квартиру в доме напротив пекарни. Они целовались как умалишённые по пути от машины, и в подъезде, и в лифте, и на лестничной клетке, где Чонгука вдруг посетило дежавю, но он быстро его прогнал. Прогонять здравые мысли было его главным занятием на этот вечер. Да и как было удержать мысль, когда руки Чимина утягивали за собой в тёмную и узкую прихожую. Пак что-то нажал на стене, и коридор залился приглушённым жёлтым светом. Чонгук снова словил дежавю, а затем и в третий раз, когда Чимин неаккуратно припечатал его в стену и стал всасывать кожу на шее, наверняка оставляя алеющие пятна. А потом Чонгук понял, что никакие это не дежавю. — Стой! — резко сказал он Чимину. Тот, как ни странно, тут же остановился, хотя еще секунду назад казалось, что от поедания шеи Чонгука его не отвлечёт даже внезапный апокалипсис. — Что такое? — Я тебя вспомнил. Он был ошеломлён, он был в ужасе. Стены сдвигались, на голову сыпалась штукатурка, свет дрожал и земля уходила из-под ног. — Это ты, — надтреснутый голос словно ему не принадлежал. Чимин выглядел напуганным. — Чонгук-и, ты чего? — спрашивал уже не в первый раз, но для Чонгука он выглядел как рыба в аквариуме — только двигались губы, а звук тонул в пульсации собственной крови в ушах. — Я был здесь, — бесцветно заговорил Чонгук. — Я был в этой квартире. Ты прижимал меня к этой стене так же, как сейчас. — У нас был секс? — О да, у нас он был, — ответил Чонгук. — Когда? — Чимин сделал шаг назад и прислонился к противоположной стене. — Два с половиной года назад. — Блять, — сразу же отозвался Чимин. — Чонгук, я выслушаю всё, что ты скажешь, но хочу, чтобы ты знал — я тогда был не в себе. Разошёлся с парнем, которого очень любил. Было жестоко, мясо, а не расставание. Он не просто отношения со мной порвал, он как будто разорвал мне все сухожилия. Был рецидив в депрессию мощный, а потом мания просто крышесносная как торнадо. Я почти не спал, жил в клубе, пил как мразь до беспамятства и трахал всех, кто соглашался. — Я согласился, — тихо и зло сказал Чонгук, — я за этим в клуб и пришёл. Всю жизнь думал, что натурал, но всё как-то не клеилось. Девушки были, но они не любили и я не любил. Зато в парочку парней втрескивался ещё в школе, правда, тогда думал, что это типа братская любовь, дружеская. А потом допустил мысль, что с парнями можно трахаться, и кааак осознал, что я, видимо, гей. Пошёл за доказательством. Тут ты — такой сексуальный, такой пиздецки красивый. Я только в клуб вошёл, а ты уже рядом, танцуешь, трогаешь, шепчешь, что хочешь меня. И вот мы тут, в твоей квартире. Чимин, видимо, понимал, что у этой истории хорошего конца не будет. Он стал ещё серьёзнее и спросил: — Что я сделал? — Ты говорил, что губы у меня красивые, что хочешь мой рот до дрожи. Я стал на колени, сделал, но тебе не особо понравилось. Потом, в постели уже, я тебе сказал, что не уверен, что я гей. Ты ничего не ответил, просто развернул меня и вошёл молча. Было не грубо, но всё равно больно. Я думал, так и должно было быть. — Не должно, — мимолётом сказал Чимин, но Чонгук не слушал. — Ты кончил, свалился с меня носом в подушку. Даже не обернулся. Я в шутку спросил, считаюсь ли теперь официально геем. Ты сказал: «Жопа норм, можно на разок, а сосать вообще не умеешь. Если ещё сомневаешься, то лучше передумай и возвращайся к бабам. Они терпимее к неумёхам в постели». И уснул. — Господи, — выдохнул Чимин и закрыл глаза ладонью. — Я ведь даже не сразу понял, как сильно ты меня унизил. За каким-то хреном взял твой телефон и стал номер свой забивать. А потом понял, что ты имени моего не знаешь, а я твоего. И как мне себя записать? «Жопа на разок»? «Тот, кто не умеет сосать»? Так и оставил номер без подписи. Отсюда пулей вылетел. Ну а там уж, знаешь, все эти мысли. Гей я никакой, натурал никакой, ни тем, ни этим не нужен. Куда ж меня тогда? Где мне место? А места нет. Так и буду, значит, один всю жизнь, раз никто меня не хочет. И зачем тогда ждать смерти в одиночестве, если вот он я, и вот оно одиночество. Все собрались, осталось смертушку позвать. Чимин сполз по стене на пол, закрывая руками лицо. Чонгук смотрел на него сверху вниз и видел мокрые дорожки на щеках, оставаясь к слезам Чимина глубоко равнодушным. — Откачали, три дня под капельницей. Очухался — клуб помню, квартиру помню, каждое слово твоё помню, а вот тебя не помню совсем. Ни лица, ни голоса. Даже как ехали сюда не помню. Закрыл тебя от меня мой мозг, чтоб так больно не было. Но я парень настойчивый — я в реанимации ещё разок попытался. Полежал потом в мягкой комнате. Пилюли горстями, уколов столько — весь в дырочку, как пень проеденный. Потом вроде полегчало, выпустили. Через полтора года даже группу дали вести, раз я такой молодец — избавился от суицидальных мыслей. А я по вторникам в 20:42 на пригородной станции. Восемь раз приезжал, но никак не решался. Думал, ну уж в девятый точно смогу. И тут сообщение, такое, как будто не парень незнакомый, а мне моё собственное сердце его записало. А это, сука, ты. Молчали оба, долго. Чонгук не знал, почему до сих пор не ушёл. В какой-то момент Чимин перестал всхлипывать, стирая слёзы. Он опустошённо посмотрел на Чонгука. — Знаешь, что во всём этом есть хорошего? — спросил Чимин, горько улыбаясь. — Просвети меня, — отозвался Чонгук. — Товарняк до меня всё-таки доехал.