Рисовый пирожок от твоего самоубийства

Минута, которая тогда казалась самой тяжёлой, неожиданным образом перезапустила весь циферблат его жизни. В слезах Чонгук бежал по полночным улицам, в слезах провёл остаток ночи и заснул под утро, а на следующий день проснулся обновлённым. Он открыл глаза и, смотря в потолок, ощутил невиданную прежде гармонию, словно всё стало на свои места, всё было в порядке. Чонгук подошёл к окну и распахнул шторы, чего не делал очень давно. На улице было пасмурно, стальные тучи висели над городом, но ему было так светло, так свежо и спокойно. Он ощущал что-то, чему никак не мог подобрать подходящего слова. А потом понял — ему было хорошо. Так давно Чонгуку в последний раз было по-настоящему хорошо, что он сперва и не признал это чувство. Всё это было с ним с детства. Эта глубинная тоска, тёмная сторона. Мама рассказывала ему, что, будучи совсем ещё маленьким, он мог подойти к ней и сказать, что хочет плакать. Мама говорила: «Плачь, если хочешь», и Чонгук заходился в рыданиях, которые не прекращались часами. Причин для страданий не было, он плакал просто так. Даже ребёнком переживал ноющую душевную боль, берущуюся из ниоткуда. Повзрослев, Чонгук подумал, что избавился от этих эмоций, но нет, они лишь запрятались на время, забрались глубже. И там, без внимания, без должного ухода, они роились, бродили как дрожжи и всё росли и росли, пока не взорвались в одну паршивую ночь. В ночь, когда Чимин, сам того не ведая, растоптал в душе Чонгука то, что только родилось, было ещё слишком хрупким, чтобы держать удар. В то же утро Чонгук совершил ещё одно открытие, поняв, что совсем не ненавидел Чимина. И более того, даже не злился. Чимин словно расщепился в его глазах на несколько сущностей. Он был и подлецом, демоном той злосчастной ночи, и другом, что понимал Чонгука с полуслова, принимал со всеми изъянами, и грустным незнакомцем из аудиосообщения. Чимин обернулся химерой, цельной и одновременно разрозненной, но живой, настоящей. Чонгук вдруг увидел в том, кто обидел его два с половиной года назад, живого человека. Того, кому больно, того, кто, как и сам Чонгук, иногда рассыпался на части. Чонгук утвердился в этих мыслях после похода к врачу. Он записался на той же неделе к доктору, что лечил его в больнице. Тогда он никому не признался, что именно произошло. Говорил лишь, что случилось то, из-за чего он перестал понимать, кто он и зачем вообще живёт. Но в этот приём Чонгук осмелел, пришёл и с порога выложил всю правду как на духу. Доктор выводы Чонгука поддержал. Он отметил, конечно, что Чимин был не прав, вступая в сексуальную связь с неопытным партнёром, будучи в алкогольном угаре. Однако винить Чимина в том, что Чонгук сотворил с собой после их встречи, было неправильно. Ведь что, в сущности, Чонгук сделал? Он схватил первого попавшегося человека и обрушил на него ответственность за свой выбор, за всю свою жизнь. Использовал Чимина как кубик для игры в кости, как монетку. Выпадет решка — значит, Чонгук гей, а если орёл — значит, нет. Как будто Чимин — цербер на воротах другого мира, и если уж он не одобрит Чонгука, то всё, путь в этот мир ему заказан. Вот только Чимина о выданной ему столь значимой роли не предупредили, а тот в их встречу нуждался в опоре, может, побольше, чем сам Чонгук. Ещё через неделю Чон пришёл с повинной к руководителю в социальном центре и к участникам своей группы психологической поддержки. Он признался в обмане, уверенный, что его с позором прогонят. Но его почему-то простили и лишь разжаловали из куратора в обычного участника. Никто над ним даже не подшучивал, скорее наоборот — к нему стали относиться с ещё большей добротой. Проще любить тех, кто совершает ошибки. Рядом с ними легче смириться со своим собственным несовершенством. День за днём жизнь шла своим чередом. Чонгук регулярно посещал врача, пил лекарства, чаще выходил на улицу, проводил больше времени с семьей и даже вернулся к занятиям тхэквондо, заброшенным много лет назад. На пригородный перрон он приехал лишь однажды. Посидел, посмотрел на знакомые, почти родные посадки, послушал орущую птицу — а, может, и не птицу. Когда показался поезд, он встал и твёрдо произнёс вслух: — Сюда я больше не вернусь. Поезд шёл мимо на своей черепашьей скорости и Чонгуку почудилось, будто машинист, которого было видно из маленького окошка, улыбнулся и одобрительно ему кивнул. Вряд ли это было правдой, понимал он, но Чонгуку очень хотелось, чтобы именно в этот момент кто-то ему одобрительно кивнул.

***

За полгода Чонгук не видел Чимина ни разу. Тот не приходил, не писал, никак не напоминал о себе. Пока в одну пятницу Чонгук не увидел на столике в комнате, где они собирались группой, большой поднос с рисовыми пирожками. Ни секунды не сомневался, кто их принёс. Спросил у девушки, что вечно приходила раньше всех, видела ли она дарителя пирожков. Она ответила, что тот ушёл в сторону уборной. Чонгук нёсся по коридорам социального центра как от роя пчёл. Ему было очень важно не дать Чимину уйти, хотя он и не понимал, что намерен ему сказать. Единственное, что хорошо осознавал Чонгук, — что страшно сердился, но гнев свой объяснить никак не мог. Он влетел в большое холодное помещение. Оно казалось пустым, но дверь в одну из кабинок была закрыта. — Ты здесь? — процедил Чонгук, и его голос громко отбился от кафельной плитки. — Да? — удивлённо отозвался Чимин. — За каким хером припёрся? Ответ пришёл не сразу: — Рисовые пирожки принёс. — Знаешь, куда их себе засунь?! — Чонгук уже откровенно кричал. — Не получится, — Чимин звучал глухо, не чётко проговаривал слова и делал паузы, — они слишком мягкие. Надо оставить на пару дней на воздухе. Зачерствеют, тогда можно будет попробовать. Слив воды в унитазе заглушил отборный мат Чонгука. — Ты совсем, что ли, больной? Дверной замок щёлкнул, Чимин вышел из кабинки, закрыл дверь и привалился к ней всем телом. — Ну уж точно не здоровый, — с усмешкой ответил он. Чонгук ужаснулся тому, что увидел. Чимин жутко исхудал, уменьшившись чуть ли не вдвое. Джинсы висели на нём мешком, в серую толстовку при желании можно было завернуть пятерых таких, как он. Волосы больше не были розовыми, приобрели неподдающийся описанию выстиранный цвет и казались сухими, как солома: коснись неосторожно — поломаются с хрустом. Лицо было не просто бледным. Чимин словно был покрыт известью или вылеплен из гипса. Не лицо, а посмертная маска. Он тяжело выдыхал через рот, как человек мучимый ужасной тошнотой. Чимин попытался сделать шаг, но его повело, и он почти повис, держась одной рукой сверху за дверцу кабинки. Чонгук бросился к нему, чтобы помочь устоять на ногах, но Чимин не дал к себе прикоснуться: выставил руку вперёд и замотал головой. — Тебе плохо? — обеспокоенно спросил Чонгук. — Нормально, — ответил Чимин. — Таблеточки у меня новые. Выворачивает наизнанку целыми днями. Он медленно убрал волосы со лба, покрытого испариной. Чонгук заметил белую повязку на левом запястье. Чимин проследил за его взглядом, резко натянул рукав толстовки до самых пальцев, отвернулся и сказал: — Ну не гляди так. Да, ванны нет, но раковина-то есть. Когда снова посмотрел на Чонгука, уже улыбался, хотя и сам, наверно, понимал, какой неискренней эта улыбка была. — А ты чего такой бодрый и красивый? Назло мне? — шутливо спросил он. Чонгук не ответил. Чимин заговорил снова: — Хосок меня нашёл. Как знал, запасной ключ недавно вытребовал. Я и сделать толком ничего не успел — так, поранился слегка. Но он неотложку вызвал, меня в больницу положили, конечно. А теперь направили в вашу группу, потому что она ближе всего к дому. Я просился в другую, но они потребовали причину. Не мог же я правду сказать, а под лекарствами не сообразил быстро, что соврать. Без веских оснований группу менять не разрешили, — объяснил Чимин и тихо добавил, — извини. — Не страшно, пойдём, — сказал Чонгук и хотел взять Чимина под руку, но тот сделал шаг назад. — Мне умыться надо. Ты иди, я догоню, — не без труда проговорил он. — Уверен? Чимин только кивнул в ответ. Чонгук вышел, закрыл за собой дверь и замер, так и оставив ладонь на дверной ручке. Тот вечер в квартире Чимина, тот зубодробительный разговор, откинул их друг от друга как магниты с одинаковыми полюсами. Их отбросило на равное расстояние, только Чонгука — к поверхности этих тёмных и мутных вод, а Чимина — ко дну. Группа уже собралась, Чимин так и не вернулся. Чонгук тревожился, хотел пойти за ним, но вскоре Пак всё же появился в дверном проёме, извинился за опоздание и сел на свободный стул. Новый куратор — мужчина лет сорока с круглым лицом и тёплым взглядом — предложил ему слово, если он был готов говорить. Обычно новенькие отказывались и молчали неделями, а то и месяцами, лишь слушая других, но Чимин согласился. — Всем привет, — начал он, сжимая ладони между бёдер и сутулясь, — меня зовут Пак Чимин. У меня БАР, сейчас депрессивная фаза, и в ней я всегда разговорчивый, так что не удивляйтесь, — он усмехнулся, люди вокруг закивали. Чимин продолжал: — Я сделал кое-что ужасное. Обидел одного человека… очень хорошего… самого лучшего. Я не потому так говорю, что виноват перед ним. Я так и раньше считал, — заверил он, взглянув на Чонгука лишь на долю секунды. — У меня была мания, я кутил, поэтому даже не помню, что говорил и делал. А несколько месяцев назад узнал, что мои слова заставили его… заставили захотеть расстаться с жизнью, — признался Чимин надорванным, обессиленным голосом. По комнате прошёл тихий сжатый вдох. Чимин сильнее сгорбился, поставил локти на колени и закрыл лицо ладонями. Он громко всхлипывал, и слёзы падали крупными каплями, оставляя мокрые следы на джинсах. Чимин плакал в тишине. Никто не торопил его, все молча и терпеливо ждали, когда он сможет продолжить. Через несколько минут он слегка успокоился, распрямился, стирая слёзы рукавами: — Самый замечательный, самый прекрасный человек решил уйти из-за меня. А я даже не помнил встречи с ним. Но я точно знал, что сделал что-то непоправимое, я чувствовал. Когда мания прошла, у всех спрашивал, что я натворил, каких дров наломал. Все говорили, что нормально, без перемен: потратил гору денег, перетрахал полгорода, три раза загремел в полицию. Ну знаете, обычный апрель. Но я не унимался. Мне совесть что-то шептала по ночам неразборчиво и чувство вины было как лавина. А когда узнал, что сделал, я совсем… я вообще перестал понимать, как такого, как я, земля ещё носит. Ну и… погорячился. Никому в комнате не нужно было объяснять, что Чимин имел в виду под этим «погорячился». Он сжимал себя за плечи и тёр их, как при ознобе. — Полгода его не видел, — снова говорил Чимин навзрыд. — Каждый день, сто раз в день, беру телефон, чтобы позвонить, но как? Что я ему скажу? «Прости, что жизнь тебе поломал, я больше так не буду»? Кто такое простит? А непрощённым я жить не могу, не хочу. Он замолчал. Через пару минут поднял глаза на куратора, который смотрел на него выжидающе, и замотал головой. Больше Чимин говорить не мог. — Спасибо, Чимин, — сказал куратор. Собравшиеся вторили ему, благодаря Чимина за откровенность. — Вы подняли хорошую тему — тему прощения. Мы здесь много и часто говорим о том, как сложно извиняться за содеянное. Но простить подчас даже сложнее, чем принести извинения. Прощение — мощный эмоциональный акт, он требует много сил, к нему готов не каждый и не всегда. Мы должны понимать, что прощения требовать нельзя. Даже просить его можно, лишь убедившись, что второй участник разговора готов выслушать. Поэтому, Чимин, если вы однажды решитесь заговорить с тем человеком, вы должны быть абсолютно уверены, что он настроен на эту беседу так же, как вы. Ему в ней может быть труднее, чем вам. Чимин сидел с опущенной головой и кивал. Куратор предложил и дальше поговорить о прощении, несколько человек взяли слово. Чонгук молчал. Когда время встречи подошло к концу, Чимин вышел одним из первых. Чонгук, как обычно, помог куратору собрать пластиковые стулья и оказался на улице последним. Не успел и шага ступить, как его окликнули. — Чонгук, — нерешительно позвал Пак. — Не сейчас, Чимин. Он не был готов говорить. Не хотел возвращаться к этим мыслям, не хотел, чтобы перед ним раскаивались и отпускать грехи не хотел. — Нет-нет, конечно. Я не об этом, — заверил Чимин и замялся, кутаясь от холодного ветра в дутую сиреневую куртку. В ней он выглядел совсем крошечным и чахлым. Цвет куртки так сильно подчеркивал его бледность и тени под глазами, что Чимин напоминал пациента тифозного госпиталя. Вновь заговорил несмело: — У нас в пекарне теперь проходят мастер-классы. Учим рисовые пирожки лепить. Хосок говорил, ты их любишь, я подумал… — Я пирожки ваши на дух не переношу, — честно ответил Чонгук. Чимин усмехнулся: — Да, я тоже. Срань клейкая. А Хосок на них помешан. Дай волю, весь город ими завалит. Он считает, что они… — Лекарство от всех болезней, — сказали они в унисон и засмеялись. Стало вдруг так невыносимо больно. И, видимо, не только Чонгуку, который непроизвольно сжал кулаки. Чимин громко болезненно вздохнул и с силой прикусил губу. Их словно откинуло назад, ураганом унесло в страну Оз, где они гуляли по зелёным аллеям, ходили в кино и говорили часами, посмеиваясь над всякими глупостями. — Если вдруг захочешь отомстить рисовым пирожкам и вылепить их, например, в форме членов — милости просим. Хотя Хосоку так, наверно, даже больше понравится, — сказал Чимин, снова улыбаясь фальшиво. — Мы собираемся по вторникам, в половину восьмого. Он коротко кивнул, накинул капюшон и стал быстро спускаться по лестнице, не оглядываясь. Молча смотреть за его удаляющейся фигурой Чонгук не смог. — Я подумаю, — тихо бросил в спину. Чимин обернулся. — Что? — Подумаю, — громче повторил Чонгук. Чимин снова губы кусал, но теперь не для того, чтобы сдержать всхлипывания. Он пытался не улыбаться. Чонгук знал это чувство, когда радость шлёт все твои планы к чёрту, не позволяет «держать лицо» и превращает в довольно лыбящегося идиота, как ты её ни сдерживай. Чимин опустил голову, пытаясь спрятать широкую улыбку, а потом, видимо, смирился, поднял глаза и посмотрел на Чонгука игривым взглядом. Таким, как раньше. — О большем и не прошу, — сказал он, неглубоко поклонился, развернулся на пятках и ушёл. А Чонгук из-за этой его улыбки и взгляда лисьего дважды по пути домой бил себя по бедру за попытки подпрыгнуть и хихикал, как, по его собственному мнению, полный дурак.

***

Вечером в пятницу Чонгук был уверен, что пойдёт в пекарню во вторник. В субботу он подумал, что глупости всё это, нечего туда ходить. В воскресенье загнался, что совсем ничего не умеет лепить и будет позориться перед толпой незнакомцев, поэтому полдня изучал видео по лепке «этих проклятых» пирожков. В понедельник понял, что вообще ничего не решил. Во вторник утром был намерен пойти, днём почти передумал, после обеда загнался пуще прежнего, а к вечеру уже почти рыдал, не понимая, как справиться с лютой тревогой. В 19:06 он сидел в прихожей, полностью одетый. От его дома до пекарни Чимина было быстрым шагом минут двадцать. Самое время выходить, а у Чонгука ноги словно чугуном налились. Не идут, хоть тресни. Было уже 19:18, когда он представил, как придёт с опозданием, а все уже собрались. Воображение рисовало картинку, как он войдёт в полную людей пекарню, где все ждут, пока он разденется и займёт своё место, и глядят на него осуждающе. Холодок побежал по коже. А потом в памяти вдруг возникла улыбка. Такая красивая, мягкая. Улыбка, по которой он так скучал. Прибежал к половине восьмого ровно, весь взмокший и с одышкой как у старого бульдога. Людей в пекарне было мало, человек семь и все — взрослые женщины. Чонгука с порога встретили словами: «Ой, какой красивый мальчик!», и он провалился в бездну спонтанных поглаживаний по щекам, предложений съесть конфетку и вопросов, есть ли у него невеста. Как ни странно, ему стало спокойнее. Общество ровесников часто вызывало у него дискомфорт, а вот бабушки — бабушки почему-то успокаивали, хотя и не были знакомы с концепцией личного пространства. Чонгук оглядывался по сторонам в поисках знакомых лиц, но никого не нашёл. Только минут через пять из кухни со словами: «Да придёт он, угомонись» вышел Хосок. Опять в колпаке, синих джинсах и футболке с рисунком а-ля мечта каннибала. Увидел Чонгука и крикнул в сторону кухни: — Ты там весь извёлся, а твой Чонгук себе уже семь сексуальных наложниц заграбастал. Дамы, я ревную! — Что ты мелешь? — спросил Чимин, появившись из-за шторки. Увидев Чонгука, он лучезарно улыбнулся и восторженно выдохнул: «Пришёл». Мастер-класс длился полтора часа и больше напоминал сольное выступление стенд-ап комика Хосока. Было весело и по-домашнему. Одна из дам так распоясалась, что предложила лепить пирожки в форме членов. Хосок сказал: «Вот это моя девочка!». «Девочка» положительно годилась Хосоку в бабушки. Все гоготали до неприличия громко. Чонгук и Чимин многозначительно переглянулись. Когда урок закончился и все разошлись, Чимин предложил проводить до конца торговой улицы. Они шли молча, на приличном расстоянии друг от друга. Улицу освещал рыжий свет маленьких кафе, наполнял запах бульона, жареного мяса и пива. — Понравилось? — спросил Чимин, когда дошли до перекрёстка. — Да. — Придёшь ещё? — Не знаю, — ответил Чонгук, скрывая ухмылку. Знал он всё, но признаваться не хотел. Чимин подошёл ближе. — Придёшь ещё? — настойчиво спросил он снова. — Приду, приду. Сам не ожидал, что сдастся так легко, но сдался и даже не пожалел.

***

Сначала они виделись дважды в неделю: по пятницам в группе психологической поддержки и по вторникам в пекарне. Собрания оставались камерными, а вот мастер-классы Хосока росли в популярности. Вскоре пришлось занимать ими и вечер среды, потому что мест для всех желающих в крохотной булочной не хватало. Чонгук приходил каждый раз, встречаясь с Чимином всё чаще. Они не так уж много времени проводили наедине. Только спускались вместе по лестнице из социального центра и шли по торговой улице до перекрёстка после каждого урока в пекарне. В общей сложности — минут пятнадцать в неделю они были только вдвоём. Всё изменилось спустя два месяца, когда Хосок, как это называл Чимин, «пошёл на нерест». Наблюдать за этим было забавно и стыдно одновременно. Хосок безбожно кадрил вообще всех: от самых юных участниц мастер-классов — им было лет по сорок пять — до леди совсем преклонного возраста. А уж когда на уроки стала приходить молодая миловидная блондинка, пекарь лишился воли. Перед барышней, которая и сама была не против с ним позаигрывать, он рассыпался в комплиментах, слащавых улыбках и жирных таких намёках на секс. И вот в один из вторников, когда все кроме Чонгука уже ушли, Хосок подскочил к Чимину и сказал достаточно громко: — Всё на мази, я исчезаю. — Убирать кто будет? — возмутился Чимин. Хосок молча показал на Чонгука пальцем и убежал к блондинке, что ждала за дверью. Чонгук к тому моменту уже оделся и собирался уходить. Чимин взглянул на него с надеждой. Ничего не оставалось, как снять куртку и приступить к протиранию столов. — Ты не обязан это делать, — сказал Чимин, но помощи явно был рад. Он выглядел значительно лучше. К нему вернулась часть прежнего веса, глаза были не такими потускневшими. Он покрасил волосы в пепельный цвет, который, по мнению Чонгука, был ему даже больше к лицу, чем розовый. Чимин больше не мучался от постоянной тошноты. Ему выписали другое лекарство, единственным побочным эффектом которого был слишком крепкий и долгий сон. Чимин рассказывал на собрании: «Я врачу говорю: «Дом будет гореть, сигнализация сработает, а я не услышу, так и продолжу спать». Он подумал, очки протёр и отвечает: «Ну вариантов у вас не много: или блюйте, или горите». И я, нисколько не раздумывая, выбрал гореть». Только один вопрос всё ещё оставался нерешённым, одна беда заметно тянула настроение Чимина вниз. Чонгук уже пару недель замечал, что Чимин особенно сильно тушевался перед ним. Губы кусал, избегал прямо смотреть в глаза, а иногда даже рот открывал, чтобы что-то сказать, но не решался. Вот и сейчас, пока они убирали, Чонгук ловил на себе несмелые взгляды. Он не стал ждать, сел за столом, что стоял дальше всего от двери, и тихо сказал: — Если хочешь поговорить со мной, то можно сейчас. Чимин оцепенел, стоя со шваброй в руках. Он смотрел неверящим взглядом. А потом просто бросил швабру так, что брызги полетели в разные стороны, подбежал и пал перед Чонгуком на колени. — Прости, прости меня, пожалуйста, — загнанно причитал Чимин, глядя в глаза. — Я виноват, мне оправдания нет. Тварь пьяная, зачем я вообще подошёл к тебе в том клубе? Наверняка же видел, что ты в первый раз, это же всегда по глазам заметно. Уверен, я специально тебя увёз, чтобы подмять, чтобы ты перестал быть таким чистым и нежным. Со зла, от зависти наговорил ужасного, потому что не могу один падать в эту чёрную дыру, хочу всех с собой забрать. И ты попался, упал в ту же пропасть. Жизни не хватит, чтобы за такое прощения вымолить. Если бы я мог всё исправить. Если бы только мог… Чимин еле заметно касался губами руки Чонгука и тихо-тихо повторял «Прости», склонившись над его коленями. Он не плакал, только сухо всхлипывал, сильным тремором било его пальцы. — Я тебя простил. Если быть уж совсем честным, я и обижаться на тебя не должен был, — сказал Чонгук, смотря в ошарашенные глаза. — Я от тебя ждал ответов на все свои вопросы. Как будто ты — блокпост на пути к гомосексуальному эдему. Чего я хотел от тебя? Оценку как на экзамене? Удостоверение начинающего гея? Чонгук усмехнулся. Чимин выглядел серьезным. — Нет, ты тот ещё мудак, конечно. Я же тебе сказал, что это был мой первый раз. Можно было и лучше со мной обращаться. Но на тот свет собираться из-за того, что случайный пьяный парень из клуба плохо обо мне отозвался, — это перебор. Так что ты, Чимин, пожалуйста, постарайся сам себя простить, потому что я это давно уже сделал. Чимин недоумевал. Он словно ушам своим не верил и всматривался в Чонгука как в мираж. — Правда? — робко спросил он. — Правда, — улыбнулся Чонгук. — Вставай, холодно же на полу. Чимин стал подниматься, опираясь рукой о столешницу, но на корточках не удержал равновесия и инстинктивно упёрся руками в Чонгука. Левая ладонь пришлась на руку Чона, а правая к обоюдной неожиданности легла прямиком на область ширинки. Чимин посмотрел на Чонгука растерянно, ощущая недвусмысленную твёрдость под своей рукой. У него так бывало. Нечасто, может, раз пять за всю жизнь. Он знал, что это нормально, поэтому особо не беспокоился, что в ситуациях сильного стресса или переизбытка эмоций у него вставал. Причем ничего сексуального в этот момент не происходило, но он почему-то возбуждался. Так было на выпускном из школы, на первой медкомиссии, и во время первого похода на супергеройский фильм. Хотя в тот раз, возможно, повлиял голый торс Капитана Америка. Чонгук даже не особо смущался, когда это происходило, но обычно в такие минуты никто не падал ладонью на его член. Сейчас всё было иначе, поэтому, когда ощутил прикосновение сквозь плотную ткань, дёрнулся и втянул воздух сквозь зубы. Чимин некоторое время смотрел на свою руку на ширинке, потом медленно поднял на Чонгука поражённый взгляд, а затем, не отводя глаз, аккуратно погладил. Чонгук подумал, что, наверно, надо было как-то оправдаться и всё это прекратить, но тёплая ладонь погладила его ещё раз, и ещё, а потом быстрее и с нажимом. Они ни слова друг другу не сказали, просто смотрели в глаза и оба дышали тяжело. Чимин массировал, прихватывал осторожно, меняя положение руки, заставляя выдыхать рвано. Левой рукой он водил пальцами по открытой ладони Чонгука, наклонялся и целовал её, поочередно вбирал в рот пальцы на одну, две фаланги и даже целиком. Чимин безмолвно просил, Чонгук стеснялся ответить, пока рука на его члене не нашла какой-то особый ритм и способ прикосновений, от которого он простонал и неосознанно толкнулся навстречу. Чимин нетерпеливо схватил его за колени и слегка притянул ближе. Он беспорядочно оглаживал бедра Чонгука сквозь джинсы, то сильнее впиваясь пальцами, то касаясь невесомо. Чонгук сидел почти на самом краю стула с прямой спиной. Чимин положил ладонь на его живот и мягко надавил, чтобы тот откинулся на спинку. Подполз ближе и стал торопливо расстёгивать ширинку. Он облизывался, дышал очень громко и даже немного шипел. Выглядел так, словно адски хотел и не мог больше противиться желанию. Чимин резко расстегнул джинсы, но бельё с Чонгука стягивал медленно, неотрывно смотря в глаза. Чонгук маялся от дикого возбуждения и такой же сумасшедшей неловкости. Всё это было для него в новинку. Две девушки, с которыми у него был секс, таких ласк не предлагали, а он и не просил. Любовник-мужчина, что был у него два с половиной года назад, удовольствия только требовал, сам не дарил. А теперь другой любовник глядел на него снизу вверх в исступлении, выдыхал часто, опаляя член Чонгука. И поверить было невозможно, что это — один и тот же человек. Он тёк, просто ужасно тёк. На белье осталось внушительных размеров пятно. Чимин приблизился почти вплотную, его искусанные и от того алеющие губы были разомкнуты, он смотрел на Чонгука полуприкрытыми глазами, ресницы дрожали. От этого зрелища, от калёной близости Чонгук возбудился ещё сильнее, увидел, как член напрягся, по головке стекла большая капля смазки. Чимин как будто этого сигнала и ждал. Горячими губами прижался чуть ниже головки и стал целовать, облизывать медленно, собирая смазку языком. Чонгук громко промычал и откинул голову назад. Было щекотно и в то же время немыслимо приятно. Чимин спускался языком ниже, вылизывал ствол от основания до самого кончика, двигаясь размеренно, не торопясь. А потом снова целовал и играл языком под головкой. У Чонгука поджимались пальцы на ногах, руки немели. Он словно оказался в невесомости. Не слышал звуков, не ощущал запахов, не замечал света. Во всём мире сейчас существовали только те участки его тела, к которым прикасался Чимин, а остальное исчезало в небытии. Чон не знал, что сорвало его сильнее: то, что Чимин шире раскрыл рот и вобрал член почти до основания, или то, что, сделав это, он долго гортанно простонал и слегка закатил глаза. Чимин откровенно наслаждался тем, что делал, а Чонгук умирал и от вида, и от вибрации, и от узости горячего рта. Он уже даже не пытался себя сдерживать, громко скулил и всхлипывал, шире ноги разводил, чтобы подпустить Чимина как можно ближе. Когда Чимин положил его ладони на свою голову, позволяя собой управлять, Чонгук окончательно потерял связь с реальностью. Он пытался гладить по голове, но снова и снова обнаруживал себя крепко сжимающим его волосы. Чимин остановился, удерживая головку губами. Лукаво смотря в глаза, он коснулся руки Чонгука в своих волосах и слегка надавил. Показывал, что был не против, чтобы Чон дал себе волю. Чонгук изо всех сил старался быть бережным. Он тихонько потянул голову Чимина на себя, наблюдая за тем, как член скрывался за красными припухшими губами. Чимин был расслаблен, отдавал себя полностью и, похоже, был готов принять Чонгука как бы глубоко тот ни захотел. Это вынесло самообладание к чертям. Он толкнулся дважды, не слишком глубоко, и тут же кончил во рту Чимина с громким вскриком, откидываясь назад, и, если бы Чимин не держал его бёдра, точно бы грохнулся на пол вместе со стулом. Удовольствие пробежало по всему телу, напомнив, что у Чонгука всё ещё было тело. Онемение быстро проходило, он ощутил, как затекла спина, как пот стекал по вискам. Звуки тоже вернулись. Точнее, один звук: — Ух ты, а у нас теперь и булочки с кремом подают! Чонгук вскочил со стула, который тут же упал, отвернулся и стал судорожно застёгивать джинсы. Чимин, судя по звукам, ударился головой о стол. — Никогда не ненавидел тебя сильнее, чем сейчас, — хрипло отозвался он. — А я причём? Это вы двери не запираете! Ладно ещё я зашёл, а вдруг кто другой? Вот был у меня один случай… — Хосок! — коротко и очень жёстко крикнул Чимин. Тот ничего не сказал и ушёл на кухню, как выяснилось позже, за забытыми ключами. Чонгук стоял спиной к Паку и вообще не понимал, что делать дальше. Помощь пришла от самого Чимина: — Не волнуйся, всё хорошо. Я это сделал, потому что хотел. Ты не должен ничего делать и говорить, ничего мне не должен. Если хочешь сейчас уйти молча, то иди. Всё в порядке, правда. Чонгук так разозлился, чуть ногой не топнул. Чимин мало того, что отсосал до сверкающих кругов перед глазами, ещё и говорил так осознанно, так взросло. А Чонгук, как подросток, после секса стеснялся взгляд от пола оторвать и слова произнести. Но, как бы сильно он себя за эту незрелость ни корил, поступил именно так, как ему разрешили, — схватил куртку и ушёл молча, оставив Чимина стоять на коленях у стола и упавшего стула.

***

Чонгук был уверен, что спать спокойно теперь не сможет. Что пухлые мягкие губы, ласкавшие его так чувственно, и вздохи эти томные будут сниться каждую ночь до конца времён. Но нет, Чимин не приснился ни в ночь со вторника на среду, ни со среды на четверг и под пятницу не приснился тоже. В среду Чонгук на мастер-класс не пошёл, так и не справившись с эмоциональным водоворотом. Они с Чимином не созванивались, не виделись. После нескольких огненных минут в пекарне первый раз встретились лишь вечером пятницы в социальном центре. Чонгук увидел его издалека: он стоял в конце коридора и мило общался с другими участниками группы. Он был в чёрной водолазке, узких чёрных брюках, пепельные волосы ниспадали на лоб. Невысокий, точёный, издалека он казался фарфоровой фигуркой, слишком идеальной, чтобы быть человеком. Завидев Чонгука, он слегка поклонился собеседникам, которые быстро скрылись в комнате, а сам двинулся по коридору. Когда между ними осталось не больше пары метров, сказал: — Привет, давай поговорим. — Нет, — резко ответил Чонгук. Чимин даже немного отпрянул. — Почему? — Не хочу. Потом. В другой раз, — сбивчиво отвечал Чонгук, обходя Чимина. Тот делал шаги навстречу, не позволяя пройти. — В какой ещё другой раз? — недоумевал Чимин. — Не знаю, — бросил Чонгук, всё ещё пытаясь как-то Пака преодолеть, и случайно толкнул его плечом. Чимин отстранился, хмыкнул и усмехнулся горько. — Ах, в ЭТОТ другой раз. Тот, которого не будет никогда. Ясно. — Нет, я не… Чонгук не успел договорить. Из комнаты выглянул куратор и попросил их обоих поторопиться. Встреча шла бодро, участники что-то обсуждали и, что бывает редко, даже спорили. Чонгук не участвовал и не слушал. Он всё думал, почему отказал Чимину в разговоре, почему так сильно испугался того, что случилось между ними. Не доверял ли он Паку после давнего неудачного опыта? Или наоборот — хотел довериться, но ужасно трусил из-за неопытности? А может быть, думал Чонгук, дело было в том, что у Чимина оказалось над ним слишком много власти. В прошлый вторник за несколько минут он доставил Чонгука на небеса; два с половиной года назад столько же времени у Чимина заняло, чтобы отправить его в преисподнюю. Но вот он сидел почти напротив. Понурый, одинокий настолько, что облучал своей пустотой пространство вокруг. Чонгук помнил, как хорошо было Чимину, когда он позволил ему приблизиться, разрешил взять за руку и довести до вершины, на которой Чонгук ещё ни разу не был. А теперь, после неудачно брошенных слов, он словно потух. И, спрашивается, у кого из них ещё власти больше? К концу встречи Чонгук уже всё решил. Только ему нужно было время, чтобы подготовиться. Все стали расходиться, Чимин вышел одним из первых. У них так завелось само собой: Чонгук задерживался и помогал со стульями, а Пак ждал его на улице, чтобы просто спуститься вместе по лестнице. Но в этот раз, когда Чонгук вышел из социального центра, на ступеньках никого не было. Чимин ушёл. На секунду Чонгук задумался, что, может, стоило позвонить. Сказать, что всё хорошо, что нужно увидеться. Достал телефон и почти набрал номер, но передумал. Сколько можно говорить, пора делать, рассуждал он. А делать он планировал уже завтра.

***

Суббота началась нестандартно. Заказ пришёл рано утром, да благословят боги доставку на следующий день. Он так уже закупался года три назад, когда понял, что его тянет к парням. А после первой встречи с Чимином к чёртям всё выбросил. Теперь же у Чонгука вновь была смазка, анальная пробка и всё, что необходимо для подготовки. И вот, к двум часам дня, полностью готовым — в первую очередь, эмоционально — он пошёл к Чимину. Тот часто говорил, что по субботам из дома выходил редко, а потому Чонгук был уверен, что застанет его в квартире. Но на звонок в домофон никто не ответил, хотя Чонгук ждал подолгу и звонил несколько раз. На его удачу в подъезд входила девушка с маленьким ребёнком в коляске. Чонгук помог коляску занести, а у воспитанных и жаждущих помочь молодой маме парней никто обычно не спрашивает, куда это они намылились в чужом подъезде. Чонгук поднялся на лифте, позвонил в дверь. Ответа не было. Он звонил снова и снова, несколько раз громко постучал, но никто не открыл. Чонгук почувствовал, как к горлу подступил ком, как перевернулись от страха внутренности. Он схватил телефон, набрал номер. Сквозь дверь услышал, как мобильник разрывался, по-видимому, где-то в прихожей, но Чимин трубку не брал. Он никогда в жизни не бегал так быстро. Перепрыгивал ступеньки и перескакивал через поручни, не желая ждать лифта. Выскочил из подъезда и пулей полетел к пекарне. Ещё не добежав, крикнул в сторону открытой двери: «Хосок, ключ!» Тот понял без уточнений. Выбежал из-за прилавка, на вопрос покупателя, в какую цену шоколадный кекс, рявкнул: «Даром бери!» и вместе с Чонгуком побежал к дому Чимина. Даже вверх бежали по лестнице, опасаясь медлительности лифта. Хосок открыл, бросился внутрь первым и сразу же в сторону душа, но Чимина там не было. Хосок побежал на кухню, а Чонгук замялся в прихожей. Он оторопел от ужаса, не представляя, что сейчас увидит. А вдруг он сделал это? Вдруг его самый любимый человек убил его самого любимого человека? Вдруг Чимин сам себя у Чонгука забрал? Хосок пронесся в спальню и оттуда заорал благим матом: — Да чтоб тебя черти драли, ебучий Пак Чимин! Мы тут со страха обосрались, а он дрыхнет как суслик! Только тогда Чонгук осмелился пройти в спальню и приблизиться к большой кровати, усыпанной белыми подушками и застланной нескольким одеялами, отчего она напоминала молочный кипень. И в центре всего этого благолепия торчала макушка Чимина. — Хос, ты ёбу дал? Чего орёшь, я спать хочу, — раздалось из-под одеял. — Спит он, так его раз так! Всё Чонгук, я капитулирую, — Хосок сунул ключ ему в руку. — Теперь этот, — указал он на Чимина, — твоя проблема. Вот был у меня случай… — Хосок, иди, пожалуйста, — спокойно попросил Чон. И тот, по обыкновению, безропотно повиновался. — Чонгук? Голос Чимина был уже не таким сонным. Он сел на постели и смотрел озадаченно, видимо, не в силах сообразить, что тут вообще произошло. Чонгуку хотелось сделать с ним что-то; сделать с ним всё. Наорать на него так, чтобы стены дрожали; шептать ему, какой он чудесный, какой любимый. Пнуть, чтобы пролетел через всю комнату; нежно целовать его веки, всё ещё припухшие ото сна. Развернуться и уйти навсегда, чтобы больше не видеть; схватить его, сжать, чтобы помещался на ладошке, вскрыть себе грудную клетку и посадить его туда, спрятать за прочной решёткой из собственных рёбер, чтобы никто и никогда его не обидел. Чтобы он не обидел сам себя. Чон тяжело вздохнул и развернулся к выходу, но Чимин потянулся и схватил его за куртку. — Не уходи, — попросил он даже как-то слишком жалобно. — Пожалуйста, останься. Давай позавтракаем вместе или… не знаю, — запнулся Чимин. Чонгук осторожно выдернул куртку из цепких пальцев и пошёл в коридор. Запер дверь, разулся, повесил куртку на вешалку и вернулся в спальню, обнаружив Чимина совершенно в воду канувшим. А потом Пак сообразил, что Чонгук не ушёл, и широко улыбнулся. Чон подошёл к кровати, стянул с себя джинсы под удивлённым взглядом Чимина, откинул одно из одеял и лёг. — Ты чего? — спросил так и сидевший рядом Чимин. Он был, как и Чонгук теперь, в футболке и трусах. — Ничего. Ты спать хотел. Давай спать, значит, — ответил Чонгук и потянул Чимина за руку на себя. Пак лёг рядом, обнял одной рукой и в шею уткнулся. — Чего вы всполошились-то? — спросил он. — Ты же простил меня. Зачем мне теперь уходить? Теперь мне здесь хорошо. Он посмотрел на Чонгука. — Я не стану. Обещаю. — Не обещай, просто не делай, — ответил Чонгук. Конечно, даже спустя двадцать минут ни один из них не спал. Чонгук долго лежал без движения, отчего-то боясь лишний раз пошевелиться. А потом двинулся и ненамеренно провёл коленом по паху Чимина. Тот был возбуждён, очень. Пак звука не издал, только дёрнулся. — Это у тебя с утра ещё не сошло? — тихо спросил Чонгук. — Нет, я на запах кожи твоей так реагирую. — А чем пахнет моя кожа? — Щебнем и слезами ёжиков, — не задумываясь ответил Чимин. — Ты задремал, что ли? — спросил Чонгук, разворачивая Чимина к себе лицом. — Не знаю я, чем твоя кожа пахнет. Тобой. Тобой она пахнет, — отвечал Чимин раздражённо и в то же время словно пристыженно. — Я люблю, как ты пахнешь. Всё о тебе люблю. Они лежали молча, обнимая друг друга, но не прислоняясь слишком близко. Минут через пятнадцать Чимин спросил и сам тут же ответил: — Хочешь кофе? Хочешь, конечно. Давай я сделаю кофе. До того, как он успел подняться, Чонгук перехватил его руку: — Не хочу я кофе. Чимин, что уже стоял на кровати на коленках, сел на пятки и спросил: — А что хочешь? Чонгуку было сложно признаваться в своих желаниях. Он часто моргал, закусывал губу и отводил взгляд, сжимая руку Чимина. Он надеялся, что тот сам поймёт, и он понял. Наклонился к лежавшему на спине Чонгуку и легонько коснулся губами его губ. Отстранился, заглянул в глаза, словно проверял, верно ли трактовал молчание Чонгука. Тот в ответ улыбнулся и обнял за шею. — Мне в душ надо, — тихо сказал Пак. — Можно с тобой? Чимин так сильно удивился, что у него невольно приоткрылся рот. Он смотрел на Чонгука как никогда прежде. Глаза сияли, и чувство в них было таким сверкающим, таким кристальным, дребезжало как самый тонкий хрусталь. Казалось, что, если Чимин моргнёт, на его ресницах появятся не слёзы — алмазы. Он закивал, ещё несколько раз коротко чмокнул в губы и затараторил: — Подожди здесь. Буквально минутку. Взъерошенный, торопящийся, он спрыгнул с кровати и скрылся за дверью спальни. Чонгук услышал шум воды и глухой звук падения чего-то пластикового. Вскоре Чимин вернулся, залез в шкаф в спальне чуть ли не по пояс, выудил небольшой пакет и со словами «Ещё чуть-чуть» снова убежал. Вернулся через пару минут, подошёл к сидевшему на кровати Чонгуку и взял за руку. Дверь в душевую была открыта. Из коридора было видно, как оттуда исходил пар, но пахло почему-то палёным. Чимин пропустил Чонгука вперёд, осторожно подталкивал сзади. — Ты жёг что-то? Пак не отвечал, только плутовато улыбался. Когда Чонгук увидел душевую, понял, почему Чимин три года назад выбрал именно эту квартиру. Продолговатая комната со стеклянной перегородкой была отделана тёмным камнем. Вода текла из большой прямоугольной лейки со множеством отверстий в центре потолка, из-за чего казалось, что шёл самый настоящий дождь. Чимин сделал и без того красивое место необыкновенным — зажёг в небольших нишах свечи. Чонгуку было удивительно, ему было волшебно. — Как красиво, — заговорил он, но слова потерялись во вздохах, когда губы стали касаться его шеи, плеч и лопаток. Чимин неспеша раздел их обоих, за руку провёл Чонгука вглубь комнаты. Они стояли под тёплыми струями, целовались, собирая языками воду с лиц друг друга. Чимин был невероятно горячим: горячее воды и, наверно, горячее даже пламени свечей. Он целовал глубоко, зарываясь пальцами в мокрые волосы, со стонами покусывал мочки, дрожащими пальцами растирал соски, то и дело наклоняясь, чтобы мягко втянуть их в рот. Чонгук отвечал несдержанно. Он не хотел больше быть тем, кто только принимает любовь — хотел отдавать. Он крепко сжимал пальцы на плечах Чимина, осыпая поцелуями его лицо, и, как только тот на секунду от него отстранялся, чтобы перевести дух или откашляться от затекавшей в рот воды, целовал ключицы, соски и живот. Чонгук с восторгом замечал, как от его поцелуев и касаний жадных Чимин млел и крупно вздрагивал. В какой-то момент глаза его в тусклом свете свечей и горячем пару стали совсем чёрными, почти зловещими. Он смотрел на Чонгука по-звериному, а в ответ на ласку уже не стонал, а почти рычал. От его выдержки оставалась лишь пара капель, и Чонгук слизал их легко, одним махом, когда присел на корточки и, медленно поднимаясь, повёл языком от низа живота к пупку и выше — по груди, горлу и подбородку до самых губ. — Боже, Чонгук! — выдохнул Чимин. За руку потянул его к стене. Только тогда Чонгук заметил, что в глубине душевой был невысокий выступ, вроде цельной скамьи из такого же тёмного камня. Чимин сел, развернул его спиной и притянул ближе. Чонгук был уверен, что сейчас Чимин усадит его к себе на колени и войдёт. Слегка напрягся. Ему не было страшно, он был готов и доверял Чимину, но расслабиться не мог. «Вот оно, — думал он. — Вот сейчас это произойдёт». Не произошло. Чимин неожиданно раздвинул его ягодицы и провёл между ними языком. Чонгук судорожно вздохнул, дёрнулся вперёд и сказал: — Не надо. Он этого хотел, нереально хотел. С самого первого раза, как увидел на экране. В ролике, который он смотрел когда-то давно, один из актёров глубоко погружал в своего партнёра язык. Чонгук при виде этого тут же кончил. Он даже помыслить не мог, что кто-то захочет сделать то же самое с ним. И вот теперь это происходило, и ему умопомрачительно хотелось, но ровно настолько же было стыдно. — Тише, тише, — успокаивал Чимин, поглаживая Чонгука по ногам и ягодицам. Его мягкий голос красиво сплетался с шумом воды. — Всё хорошо, Чонгук-и. Разреши мне тебя вылизать, я очень этого хочу. Чонгук обернулся. Чимин прижимался щекой к его боку, глядел возбуждённо, ждал. Чонгук уже видел у него такой взгляд. Тот, который появлялся, когда Чимин жаждал в ласке его не просто купать — топить. И тонуть в ней хотелось так сильно, что колени подкашивались. Кивнул, зажмурился и сжал пальцами кожу на бёдрах, словно его не лизать собирались, а пытать. Услышал тихий смешок Чимина и голос вкрадчивый: — Давай сюда свои руки, — он взял оба запястья и завёл назад, укладывая ладони Чонгука на ягодицы. — Вот так, да. Раскройся для меня. У Чонгука горели щёки и уши, от ожидания он был напряжён, натянут как струна. А Чимин как будто назло не спешил, разглядывал и вгонял в краску ещё сильнее. — Чёрт, Гук, какой же ты красивый. Везде красивый, — прошептал он и горячие мокрые губы прижались ко входу. Чимин сводил с ума, не оставлял ни единого шанса сдержать рвущиеся наружу стоны. Чонгук даже понять не мог, что именно он делал: толкался внутрь, лизал, присасывался с громкими чмоками, гладил пальцами и всё это словно одновременно. Чонгук вздрагивал и сжимался вокруг языка непроизвольно, а Чимин от этого мычал так сладко, что у Чона немели ноги. Было сумасшедше приятно, но Чонгуку хотелось умолять, чтобы Чимин, наконец, прекратил. Терпеть это блаженное истязание он уже просто не мог. Так хотелось попросить, собственный голос в голове кричал: «Хватит, пожалуйста, просто трахни меня уже, я хочу!». Слова были близко, но застывали почти у самых губ. Чонгук проглатывал их в надежде, что Чимин не выдержит первым. Пак оторвался от него, развернул к себе лицом. Он водил руками от икр к коленным впадинам, сжимал ягодицы и талию, целовал живот. Глядя вверх, вдоль тела, проговорил задушено: — Так сильно тебя хочу, умираю просто. Пойдём в постель? — А можно здесь? Чонгуку так нравился этот дождь с потолка и пар, и неровное свечение огня, и блики, которые он бросал на влажное тело напротив. — Можно, — закивал Пак. — Я сейчас, подожди. Он быстро вернулся с большим полотенцем, презервативами и тюбиком смазки. Свернул полотенце вдвое, расстелил на краю каменного выступа. — Поставь сюда коленку. Или обе. Как тебе удобнее. Чонгук стал двумя коленями на выступ, опёрся ладонями о стену перед собой и прогнулся. Чимин за его спиной от этого движения задышал громче. Смазка была прохладной, резко контрастировала с теплом руки Чимина. Он щедро полил ею промежность Чонгука, очень плавно вошёл и тихо спросил в затылок: — Всё хорошо? Чонгук кивнул в ответ. Чимин начал осторожно двигаться, обняв его поперёк груди, и это действительно было хорошо. Не восхитительно, не потрясающе — просто хорошо. Чонгук наслаждался больше не движениями внутри, а горячим дыханием на шее, поцелуями на щеках и плечах, шёпотом на ухо о том, какой он желанный и прекрасный. Чонгуку было хорошо, пока Чимин не толкнулся под другим углом. Хорошо больше не было — было невообразимо, оглушительно приятно. Настолько, что он перестал ощущать камень под ногами, словно парил как бестелесный. Вместе с весом тела исчезли оковы, которые вынуждали Чонгука давить слова внутри. Когда Чимин двинулся снова, он закричал: — Чёрт, да, да! Чимин замер и заговорил куда-то между лопаток. Было слышно, что он улыбался: — Ну наконец-то. Я уж думал, что разучился. И так тебя, и эдак, и воду, и огонь — всё тебе, а ты ни «да», ни «ещё», ни «пожалуйста». Даже имя моё не стонешь. Сомневаться начал, вдруг тебе не нравится? — Нравится, — проскулил Чонгук, пытаясь податься назад и насадиться на член, чтобы снова ощутить этот разряд сквозь всё тело, но Чимин держал его мёртвой хваткой. — Тогда скажи мне об этом. Скажи то, что я хочу услышать, — Чимин терзал бездействием, Чонгук от этого возбуждался ещё сильнее. Он не знал, что тот хотел услышать. Но знал, что сам хотел сказать. Откинулся головой на плечо, повернулся к нему лицом и зашептал прямо в губы: — Прошу, двигайся ещё. Мне так хорошо с тобой, так приятно. Чимин, пожалуйста, я так тебя хочу! — Да-а, — простонал Чимин в ответ. — Теперь так. Обоих колотило как в лихорадке, но они целовались глубоко и ненасытно. Чимин толкался жёстче и быстрее, больше не выпрашивая у Чонгука слов — их было в избытке. Чон перешёл порог смущения и безостановочно требовал от Чимина не останавливаться и иметь его сильнее. Им хватило нескольких минут, чтобы кончить почти одновременно с дикими криками. Выключили воду, но из душа не ушли — сидели на каменном выступе, поглаживая друг друга и переводя дыхание. Вдруг в стену, к которой они привалились, несколько раз громко ударили. Чонгук подскочил в испуге. — Что это? — О, это госпожа Ли. У неё сахарный диабет, ей доктор прописал пешком ходить, чтобы вес не увеличивался, а она ленится. Мы молодцы с тобой. Своими криками заставили её встать с кровати, дойти до ванной и палкой в стену постучать. Наш оргазм продлевает ей жизнь. — В твоём окружении есть хоть кто-то здоровый? — задумчиво спросил Чонгук, водя пальцами по руке Чимина. — На что они мне нужны, здоровые эти? — Чимин обнял, притянул голову Чонгука ближе и поцеловал макушку. — Мне с больными заебись. Они громко захохотали, за что получили от госпожи Ли ещё два крепких удара палкой в стену.