Рисовый пирожок от твоего самоубийства

Чонгук сидел за столиком на веранде пекарни у своего любимого витражного окна, где белыми и зелеными стёклышками были выложены цветущие лилии. Веранду с навесом поставили недавно, запах краски не совсем выветрился, а из-за влажности воздуха становился ещё ядрёнее. Дождь шёл уже третий день подряд, на улице было прохладно, хоть на дворе и стоял июнь. Чонгук плотнее закутался в цветастый плед, сделал ещё один глоток горячего чая и продолжил подводить финансовые итоги полугодия. Он очень неожиданно для самого себя стал вести бухгалтерию пекарни «Лавка радости». Началось всё с того, что однажды в четверг он не смог отпустить Чимина считать выручку. Почему-то в тот день ему совсем не хотелось с ним расставаться, прям никак. Держал за руку, уговаривал не ходить, остаться с ним в квартире напротив пекарни и смотреть до глубокой ночи дорамы о демонах и влюблённых в них застенчивых школьницах. Чимин стоически уговорам не поддавался, пришлось пойти с ним. И вот тогда Чонгук увидел его — монструозное, почти хтоническое нечто, которое Чимин и Хосок почему-то называли бухгалтерской книгой. Там было всё: и странные уравнения, написанные размашистым почерком, и вставленные куда ни попадя чеки, и налоговые требования с выделенными красным суммами долгов, которые, похоже, Чимин предпочёл игнорировать, и даже какие-то фантики. А венцом сего великолепия были скабрезные зарисовки на полях, вышедшие из-под руки великого мастера скабрезных зарисовок Хосока. Чонгук нашёл ошибку в расчётах, когда Чимин ещё не до конца раскрыл гроссбух. А потом ещё одну, а потом две, три, пятнадцать. И это он даже не старался. Администрация пекарни «Лавка радости» сразу же приняла безапелляционное решение, что теперь бухгалтерию будет вести Чонгук. Чон был не против, ему нравилось помогать. Правда природных способностей к математике в таком ответственном деле было маловато. Он пошёл учиться на курсах и уже через полгода стал специалистом по бухгалтерскому учёту. Самым настоящим, с дипломом. Но, если честно, «корочке» бухгалтера он не радовался так, как другому своему документу. Тому, что всегда носил с собой. Тому, что подарил ему Чимин.

***

Это случилось через день после той прекрасной субботы, когда Чонгук и Чимин по-настоящему стали близки. Их дни проходили в особом секс-состоянии, характерном для начала отношений. Любое, даже самое безобидное занятие каким-то магическим образом перерастало в интенсивное соитие. Сели пить чай — занялись сексом, включили фильм — занялись сексом, не успели быстро задремать — занялись сексом. А уж когда Чонгук совсем стыд потерял и съел виноградинку, глядя Чимину прямо в глаза, Пак развёл руки в стороны со словами: «Ты издеваешься?!». И да, опять занялись сексом. К утру понедельника вымотанные, обезвоженные и очень довольные, они лежали, переплетясь друг с другом как хорьки. Чимин сказал очень тихо: — Ты спишь? — Нет, — шёпотом ответил Чонгук. — Хотел у тебя спросить. То есть, попросить, — Чимин сделал паузу, колебался. — Можно твоим первым сексом с парнем будет считаться не тогда, а вот сейчас? То, что происходит между нами эти дни. А того раза пусть как будто и не было совсем. Пожалуйста. Чонгук не собирался забывать того, что случилось в этой квартире тогда. Он не верил, что в жизни могут быть лишние, ненужные дни. Нет, все дни, какими бы они ни были, должны быть. И их нужно помнить, чтобы быть тем, кто ты есть. Чонгук был в этом уверен. Чимин не помнил их самой первой встречи. В отличие от Чонгука, пережить её до конца, выстрадать и отпустить не мог. Потому и просил снова и снова говорить, что Чонгуку было приятно с ним, что он делал ему хорошо и не причинял боли. Он не мог простить себе, что обошёлся с ним грубо, что не позаботился о нём так, как следовало. И сколько бы раз он не погружал Чонгука в сладостную негу, не заставлял забыть о существовании мира вокруг и трепетать в ласковых руках, доказательств того, что он свою ошибку искупил, ему всё было мало. — Не понимаю, о чём ты, — отозвался Чонгук. — Это и был мой первый секс. С тобой в душе в эту субботу. Помнишь, госпожа Ли нам тогда ещё постучала в стену первый раз? Чонгук не хотел забывать, но хотел, чтобы Чимин себя простил. И этой лжи во спасение было не жалко. Чимин благодарно поцеловал в висок и прижал к себе сильнее. А потом вдруг отпрянул: — Так я же должен… Ой, погоди! Вскочил с постели и скрылся за поворотом. Чонгук вообще не понял, о чём он говорил, но был таким расслабленным от тонны полученного удовольствия, что даже голову от подушки не оторвал. Чимин вернулся минуты через три, сел на постели и протянул Чонгуку свернутый вдвое листок. — Вот, держи. Бумага не очень и заламинировать надо, но теперь оно у тебя есть. На внешней стороне было крупными буквами написано: «Удостоверение начинающего гея». Чонгук, сотрясаясь от смеха, развернул листок. Текст внутри гласил: «Данное удостоверение, выданное Чон Чонгуку, подтверждает, что он совершенно точно и абсолютно безвозвратно гей. Проводник в мир мужеложского экстаза — Пак Чимин». И даже место для фотографии обвел квадратиком. — Ну вот что ты мне его раньше времени выдал? — звучать серьёзно не получалось, как он ни старался. — Я ведь ещё не все экзамены сдал. — Да? — искреннее удивился Чимин. — А что у тебя не сдано? — Ну я, например, по-прежнему совсем не умею сосать. — Да, это минус, — сказал Чимин и почесал затылок. — Давай покажу, как надо. Залез с головой под одеяло и показал, как надо. Дважды. На случай, если Чонгук в первый раз что-то упустил.

***

Уже два года, как бумажное удостоверение было у Чонгука в рюкзаке, в одном кармане с паспортом. Два года, как они вместе. А Чон всё ещё не мог без влюблённой улыбки на Чимина смотреть, лишний раз взгляд отвести. И прикасаться всё ещё хотелось постоянно, хотя, казалось, что каждый сантиметр друг друга наизусть уже выучили. Чимин вышел из пекарни на веранду, сел рядом. — Что скажешь, бухгалтер? Когда мы разоримся? — спросил и отпил из чашки Чонгука. — Позавчера, — ответил Чон. Чимин засмеялся и чмокнул его в щёку. — Нормально у нас всё, кроме этих чёртовых рисовых пирожков, — продолжил Чонгук. — От всего какая-никакая, но прибыль есть, а они в жёсткий минус уходят. Чимин, нам надо с ним поговорить. — Говори, если хочешь. Я в этой битве давно признал поражение. Очень кстати на порог вышел Хосок. Потянулся и зевнул, прикрыв рот своим поварским колпаком. — Хосок, рисовые пирожки — плохое с экономической точки зрения решение для нашей пекарни, — по-деловому заговорил Чонгук. — Они не окупаются совсем, только убытки приносят… — Шшш, — Хосок приложил указательный палец к губам, — Чонгук, не начинай. Это моя кухня, а на моей кухне рисовые пирожки будут всегда, пока меня в гроб не уложат. — Хос, ты вконец охренел? — возмутился Чимин. — Я директор, это моя пекарня и кухня тоже моя. — Где мука у нас стоит, господин директор? — очень серьёзно спросил Хосок. Чимин не знал. Повернулся к Чонгуку и глазами попросил помощи. Но Чонгук тоже не знал. — Вооот, — протянул Хосок. — МОЯ кухня. И я буду лепить пирожки, потому что они лечат от всего. От подагры, от запора, от воспаления клыков, — перечислял Хосок, загибая пальцы. — В случае с вами двоими они даже от самоубийства помогли. Так что рисовым пирожкам быть! Эх, знал бы мой родной дедуля Мао Цзедун, как меня здесь третируют! Хосок ушёл внутрь. Чонгук сокрушённо уронил голову на руки, сложенные на столе. Чимин мягко почесал его за ушком. — Я же тебе говорил. Чонгук вскинулся: — Нет, ну вот что он несёт, а? Конечно, не терапия нас спасла, не лекарства и не стабильные поддерживающие отношения. Нет, блять, нас спасли от самоубийства рисовые пирожки! — и снова упал лбом на руки. Они недолго помолчали. Тишину маленькой улочки в послеобеденные часы нарушали лишь звуки дождя. А потом Чимин сказал: — Ты — мой рисовый пирожок. Чонгук поднял голову, в миллионный раз не смог сдержать улыбки при виде этого прекрасного лица и ответил: — А ты — мой рисовый пирожок. Их жизнь не стала резко одной большой лавкой радости. Нет, в ней бывало всякое. И ссоры, и недопонимания, и дни такие тёмные, что не было сил никаких. А потом наступали другие, хорошие дни. Они не жили в прекрасной иллюзии, что однажды станут совсем здоровыми, исключительно счастливыми, без ранок и червоточин. Но они справлялись. В этом помогал общий диагноз, не записанный ни в одной медицинской карте. Они были тяжело и неизлечимо влюблены.