Вороний Грааль

В Святом Городе шум, в Святом Городе всё в движении. Скоро по его улицам разольётся Праздник Святого Пламени и светло и цветисто будет по площадям – и людно, людно! Прибудут многие – гости далёких и ближних стран, бедные паломники, любопытные туристы, жаждущие диковинных зрелищ. Весело будет по улицам Города Святого Престола, весело и буйно. Сходит Святое Пламя лишь раз в три года, а празднество длится целую неделю – здесь и уличные театры, и музыканты, и поэты, и художники, и просто безумцы, жаждущие продать не слово, так идею, не свою красу, так форму её. А сколько судеб переплетается в эту праздничную неделю! Здесь происходят встречи сердец и душ, разумов и… И погибель тоже. Льётся тут вино, жаром и светом плещет со всех сторон от представлений – слабый рассудок, уже склонный к беде, в ней увязает, темнеет. Но беда где-то там, всегда за чертой праздника, до простых празднующих она и не доходит, разве что тенью какой, шёпотом-слухом? Да кто слухам внимает в такой период? Шумно в Городе! Безопасность, всюду говорят о безопасности, тут и там Дознание, стражники – оно и понятно, ведь сколько будет людей! И всех надо защитить, всех надо развести по углам, да так, чтобы не было лишней ссоры. Но знают люди, что в Городе Святого Престола не первый праздник встречают: не было прежде столь рьяных и яростных мер. Не закрывали ворота на тяжёлую сталь засовов, не бродило столько патрулей, не досматривали сумок и плащей – так, наскоро, метнёт стражник ленивый взгляд и рукою ведёт, мол, проходи. А ныне не то. Звереют как будто. И к поэмам уличным ныне тревожное, повышенное внимание, и вся атмосфера напряжённая, а дознаватели, какие встретятся, в лицо вглядываются так, словно ищут в тебе какой-то вины. Знают, догадываются, шелестят по углам: Верховного-то убили! Готовится Святой Город к его похоронам. Смерть смертью, беда бедой, да только убили его. Как есть убили. Вот отсюда вся тревога и вся рьяность мер. Но говорить об этом вслух не нужно: Святой Город объявил трагедию иной – сердце не выдержало у Верховного! Сердце, понимаешь ли! – Откуда у дознавателя сердце? – удивляются в одной стороне, но оглядываются – удивляйся, да не забудь, где ты и с кем ты. Не стоит Дознанию знать, что тебя, ничтожный человечек, недоверие терзает. А то объяснят… говорят, уже похватали. Говорят-говорят, но больше шёпотом. – Отравили его! – уверены другие. – Вот и бесится верхушка. Людям рот не заткнёшь…вроде бы так. но стоит ли Верховный того, чтоб собой рисковать? Посудачили тут, немного там и махнули рукой – правды, мол, всё равно не расскажут! – Да не, зарезали! – шелестят третьи. – Сняли самого Главу Городской Стражи, дескать, не доглядел, пустил врага… Но официальная версия гласит: сердце! А по поводу снятия с поста Борко и вовсе просто: недоверие Города. Столько лет было доверие, а тут что же? подвёл, точно подвёл стражник! Пустил кого-то. Или пропустил. Оно же понятно! Всем всё понятно и всё-таки не говорится вслух. А зачем? Дознание не любит рассуждений. Придерживайся официальной версии и молчи, к чему тебе лишнее внимание? Всё равно скоро похороны Верховного – перед Праздником встанут они тенью, словно приметой дурной, но сердце, оно же такое – примету не спрашивает, остановится и всё тут! Так что похоронят Верховного с честью, вон и подготовка уже по улицам скачет. Не такая масштабная и яркая, не праздничная, а тоскливая. Убирают улицы чёрными и алыми лентами поверх белых и жёлтых – зачем снимать то, что к Празднику уже повязано? Двойная работа! А так – сверху повязать, потом снять. Всех дел-то! Прикрывают чёрными тканями расставленные вазы – в дни Праздника тут будут стоять белые цветы. Но пока нельзя, нельзя. Но и убирать их тоже – кому хочется туда-сюда таскать? А прикрыть – и хорошо! Не видно. Лишь чёрные пятна по Городу то тут, то там. Улицы, благо, ещё не покрыли к Празднику разноцветным мягким песком, а не то и его, наверное, пришлось бы сверху чернотой закрывать. Но лучше так не шутить – не те дни в Городе Святого Престола, схватят и разбираться не будут. Потом выпустят, постращают, но Праздник пропустишь! А до следующего ждать и ждать! Занимаются люди своими делами – их всегда больше, чем чужих, да и полезнее, значимее они. Жаль Верховного, жаль, но он всё же из Дознания. и потом, как знать – может и правда – сердце? – Служба-то нервная, – размышляют в четвёртом углу, – неблагодарная. Ну так-то, если подумать! И он уже не мальчик. Мир ему, Верховному, а вот что с ним случилось… – Дознание пусть и рыщет! – общий вердикт. Шумно по улицам Города, тревожно и людно. Не спокойнее и в стенах Дознания, и в стенах Служения. – Полюбуйтесь! – предлагает Агнесс всем, кто только желает её слушать, и кто, конечно, допущен, – полюбуйтесь! Очередной памфлет. Магда, проходя мимо, тоже берёт листок, хотя он и не нужен ей, но дознаватель обязан знать всё. – Ну-ка? – Бартоломью перехватывает из пальцев Магды дурной памфлет, пробегает его глазами. Магда смотрит на него, и только на него, забыв про листок. – Это прекрасно! – Бартоломью криво усмехается, – Послушайте! Откашлявшись, он, без труда привлекший к себе внимание, читает нарочито театрально: – Сердце не бьётся, сердце совсем не стучит, И жуткая тень утонула в вечной ночи, Верховный забыл, что сердце живое, И вот уже жизнь ничего не стоит. Так говорят, так они говорят, Но слова эти ложь, слова эти яд, Мы верить должны всему, что прольётся, Если верить хотим, что сердце бьётся…» Присутствующие усмехаются, невесело, лишь слегка. Бартоломью мрачнеет, листок в руках его скомкан. Бешенство в чертах его почти неуловимо, оно тут же сменяется опасным спокойствием. – За такие стихи надо сажать в тюрьму, – отвечает он Агнесс, – это оскорбление всей поэзии. – Это ваша вотчина, не моя, – отзывается Агнесс, – а мне, как Всаднику, приходится цензурить всё это дело. Они стоят друг против друга. Агнесс не скрывает презрения и ненависти. Весь её вид говорит, что она глубоко оскорблена тем, что её работу так недооценивают. – Не цензурьте, – отзывается Бартоломью, – люди всегда будут говорить то, что думают. Пусть развлекаются. Им смешна наша потеря, наша утрата. И они чуют ложь. – Надо было сказать правду, – Агнесс совсем оторвана от людей. Бартоломью закатывает глаза: – Когда на место нашего покойного придёт новый Верховный, мы будем следовать его приказам. А пока…– он осекается, лицо его приобретает зловещую тень сочувствия, – дорогая Агнесс, если вы не справляетесь, я могу послать вам на помощь пару своих людей. Они мне, конечно, нужны здесь, наверху, в самом Городе, но я могу отдать их во имя вашего великого занятия в Канцелярию. Это унижение. Бартоломью себе его позволяет только потому что вокруг много зрителей и сегодня же по Городу разойдётся смешок: Агнесс сидит с бумажками, пока Всадник Бартоломью занят настоящим делом. Настоящее дело виднее – досмотр, допросы, мелкие аресты, патрули… и пусть всё это раздражает, все видят – он работает! А Агнесс? Кто её вообще видит? Магда усмехается особенно старательно… – Благодарю, – Агнесс сдерживается, – мне хватает моих людей. Она спешит удалиться. Она знает – её ответ слабоват, но что делать – в Канцелярии, в завале бумаг и цензуры она разучилась отвечать резко. Но тревожно, тревожно и в Дознании. Не успевает смолкнуть один смешок, как приходит уже Рогир. Он мрачен, озабочен. – На Праздник напросился ещё один гость, – объявляет он Бартоломью. Бартоломью понимает формулировку. Праздник Святого Пламени открыт для всех и если человек «напросился», значит, он не должен был там быть, но будет, более того – он принадлежит к тому сословию, которое привыкло принимать различные почести. Поэтому «напросился». – Кто? – коротко рубит Бартоломью, не тратя времени на смешки. – Граф де Ла Тримуй, – отвечает Рогир. – На самом деле мне не удалось установить точно, имеет ли он отношение к настоящей графской ветви или купил титул, но он богат и ведёт себя как знатный человек. – В чём проблема? – просто так Рогир не помрачнеет. – Про него ходит устойчивый слух, – Рогир колеблется, – будто бы он ближайший друг Культа Чёрного Креста. Рогир смотрит в лицо Бартоломью, не то желая отыскать в нём эмоции, не то желая подтвердить свои догадки. Он не сказал, скрыл, что видел возвращение Бартоломью накануне, но это не значит, что он забыл. Но лицо Бартоломью непроницаемо – Всадник Дознания! – И что он забыл у нас? – интересуется Бартоломью. – Говорит, что ему крайне любопытно. Что ж, это проблема. Бартоломью озадачен. Ему не нравится присутствие графа, ему не нравится слух, растекающийся про него. Да, слухи нередко всего лишь слухи, но если он и, правда, друг Чёрного Креста? Чем это грозит? Разоблачением? Докажите хоть что-то! Проблемами для Города? А если он захочет впустить Культ сюда? – Мы подготовим для него специальные покои и будем следить за его передвижениями, – Бартоломью не может дать большего, слишком мало информации. Но Рогир согласен – так правильно! Чуть спокойнее в Служении. Все эти дни Володыка проводит в усиленных молитвах. Он знает – скоро дни будут шумными и опасными, и придётся выкладывать все свои душевные силы, но держаться, держаться достойно, и неважно, как будет болеть голова или ныть спина – в Служении нет сострадания к служителям, а он, Володыка, служитель и есть. Не можешь служить Пресветлому? Вон из Святого города! И уж точно вон с места Володыки! Но молитва приходит спасением – медовой сладостью разливается по встревоженному сердцу. – Наставь меня, Пресветлый, на путь истинный, не дай ошибиться и дай устоять на месте моём. Очисть разум мой, очисть сердце моё, веди меня, слугу своего… Всех их веди, Пресветлый! Молится Володыка из покой Верховного, в котором имел большую опору и не успел того ушедшему сказать. Молится о ближайших помощниках – настоятелях, о простых служителях и за всё Дознание, за простых людей, что живут в Городе и что приедут в него, и за тех, кто приехать не сможет. И преступников не забыть. Свои всё равно! Что Юстас, что Борко…что там с ними? Юстас без сознания – стресс тюремного заточения быстро ломает организм. Да и нет пока в нём нужды, а вот Борко! Да, это вопрос. Глава Городской Стражи в разжаловании, преступник без двух минут. – Известны ли вам тайные дороги, ведущие в Город? – допрашивает Бартоломью. Сам допрашивает – дело первой важности! Магда тут же, готовая помочь, за протоколом, конечно, Мартин. Тон Бартоломью пока вежливый. Магда знает это «пока» – оно опасное, и там нет никакой надежды. Виноват? Ответишь! – Я ничего не…– Борко спотыкается в словах. Ещё недавно Бартоломью был с ним приветлив и дружествен, а тут? – Есть два известных мне хода. Он говорит о них. Первый известен всем – он ведёт к предместьям, там кабачки и весёлый дом. Магда морщится – ей неприятно слышать подобное. Мартин равнодушно записывает. – Второй ведёт в лес, – отвечает Борко. – Но я правда ничего не знаю. Вы же меня знаете. Я столько лет служу. И всегда был честным слугой Святого Города! И всегда… – Что ты знаешь про вражеские Городу культы? – Бартоломью ему не даёт договорить. Зачем? Время слов кончилось, пришло время показаний. Допрос ходит по кругу. Он ничего не знает, никого не видел, почему его обвиняют в смерти Верховного или в соучастии – не понимает искренне! – Враги были, – сообщает Бартоломью, – вопрос вот в чём – ты их не видел, потому что некомпетентен или потому что ты с ними в сговоре? А может ты всё знал и видел? Или вовсе их провёл? Себя Бартоломью легко оправдывает тем, что он прав – за всё это время, что он выходит за черту Города, Борко ни разу его не поймал. Плохой страж. Как поручить такому Город? – Я никого не провёл! Ничего не знал! – Борко в ужасе. У него седина в волосах, но он готов расплакаться от ужаса и обиды. Ему не верят! А доказать…как он докажет? Чем? – Мартин, пока всё, свободен – Бартоломью спокоен. Он уже не первый день Всадник Дознания. у него много опыта и много знания о том, что такое протокол и показания. Мартин поднимается – у него не так много опыта, но он тоже знает, что такое «пока», и в этом тоже часть его лицемерия, по мнению Бартоломью. – Он спит без простыни, под тонким покрывалом, отказывает себе в лишнем куске, но прекрасно знает, чем мы занимаемся в Дознании. И что же? Не препятствует! – так выговаривал Бартоломью Магде по поводу Мартина не один раз. И она соглашалась. Мартин выходит, поднимается выше – ему не хочется слышать криков. А они будут, Бартоломью – хороший дознаватель и арсенал в его распоряжении хороший. – Самое главное, – учил Бартоломью Магду, ещё давно, когда они впервые спускались в допросные комнаты, – это сразу знать – что именно ты хочешь получить. Пытка во время допроса – это очень тонкая штука, во время которой человек легко может умереть. Если нужно, чтобы он дожил до суда или казни, то и допрашивать надо соответствующе, ведь суд может идти долго. Если же вопрос дожития до чего-то не принципиален, то допрос должен идти до получения ответов. Нужных ответов, Магда! Но самое сложное – это допрашивать того, кто будет представлен народу. Сама понимаешь, что видеть народу окровавленные и перебитые места – это дурной знак и неуважение к самому народу, поэтому тут нужно проявить определённую смекалку и аккуратность. Магда запоминала. – Чем воспользоваться? – Бартоломью размышляет вслух. – Нам нужно показать его Ковэну и людям… – Лапкой, – предлагает Магда. Она уже чуяла, сразу чуяла, к чему идёт и обдумала. Бартоломью кивает – одобрено! Кто назвал допросное орудие «лапкой» уже не установишь, но этот кто-то определённо был человеком с юмором. Лапка представляла собой железную палку с тремя ответвлениями, загнутыми крючком. Крюки были остры, и, впиваясь в плоть, держали крепко, а если дёрнуть, не вытаскивая по крюку – сами отрывали маленькие кусочки плоти. У человека её много. Это легко скрыть. Это несмертельно, но очень и очень больно. Лапка уже тут. Борко, который ещё не понимает происходящего, опускают вниз, фиксируют на специальном, уже заботливо подготовленном ложе. Здесь много пролито крови, и здесь удобнее всего заняться человеком, но есть у него и своя хитринка – это не просто ложе – это дыба, которую можно привести в движение. Дознаватели надевают перчатки и фартуки – негоже пачкать свои одеяния о крови какого-то преступника! В полумраке едва можно разглядеть их лица, но их тут явно больше двух – есть кто-то ещё, но кто – Борко безразлично. Он плачет и костерит одновременно своих мучителей, которые только готовятся. – Так подпиши что нужно, – шёпотом предлагает Бартоломью, пока Магда далеко. Он скрывает даже от неё. Борко расходится бранью, суть которой проста: если Бартоломью считает его за подлеца, то может его хоть резать, но он ничего, ничего против себя не покажет! Песня эта не нова – все так говорят, пока не знают, что такое больно. Грубые руки кого-то из дознавателей стягивают камзол и рубашку. – Не запачкайте, а лучше отдайте в прачечную, – советует Бартоломью кому-то в полумраке, а в следующее мгновение мир становится алым и плывёт. Кто-то кричит, вдалеке кричит, и Борко не сразу понимает, что это его голос! Это он кричит. Потому что мир алеет и сосредотачивается вокруг раны в боку. Рваной раны, но неопасной. – Ну как? – интересуется Бартоломью. – Может раскалить? – сквозь алую прослойку мира Борко слышит идею Магды. – Подожди, – отмахивается Всадник. – Кажется, Борко хочет нам что-то сказать. Я прав? Прав, всегда прав. Губы не слушаются, немеют от боли, разошедшейся по всему телу. Мир не может сосредоточиться и приобрести черты и чёткость, качается. Во рту сухо и почему-то очень жарко… и ещё – кроваво. Кажется, он прикусил себе что-то до крови во рту. Но он не может пошевелить языком, чтобы понять что именно. – Ещё? – спрашивает Бартоломью вежливо. Нет, только не это! В бездну гордость! В бездну честь! Не до того, когда больно. Рот отмирает. Он находит в себе силы проскрежетать: – Я всё подпишу…скажу. Я пособник культа. Делайте что хотите, только не делайте больше больно! Всё просто. Всё очень просто в мире Бартоломью. Преступник сознаётся в преступлении, когда ему некуда бежать. Если ты не виноват, зачем же возводишь на себя тени? Разве пытки тебя вынуждают сломаться? Глупости! Допрос – это очищение твоей души, и ты виноват, виноват! *** В Городе Святого Престола черно и бледно. Тут расходятся блики серебра – вестника смерти и вечного упокоения. На улицах людно – все сыпят из домов, чтобы взглянуть на шествие. Чёрные тени, грозные тени. Некоторые абсолютно чёрные, другие со знаком креста – конечно же, белым, другие, со знаком меча, конечно же – алым. Все торжественные в мрачности, в величии уходящей памяти. Впереди Володыка. Он склоняет голову, показывая всему Городу, что каждый должен поступить также, склонить голову перед смертью, ибо смерть – великий дар Пресветлого. За ним настоятели – трое в строгости, прочие представители Служения. Потом Стражники, на плечах которых покоится гроб. Роскошный гроб, подпитый серебром и чёрным шёлком. Он не закрыт. Тело Верховного плывёт над Городом, и тот, кто сумеет залезть повыше – на крышицу или колонну, увидят – покоится тело, покоится. – Есть порез? Есть? – спрашивают в толпе тех, кто был выше и видел. – Нет, нету…– отвечают в растерянности. Хорошо работают в Дознании! И не такие фокусы могут провернуть с мёртвой плотью, чтобы скрыть кровь и раны, и уж тут, ясное дело, расстарались на славу. Движется, движется шествие. Покачивается чернотой одеяний. Вроде бы все черны, а различия и меж этим цветом есть. у одних одеяния как будто бы выгорели, у других непроглядны, словно новьё. Движется эта чёрная вереница к Усыпальнице Пресветлого. Там уже уготовано место. Какой человек попроще – того, конечно, на кладбище, а в усыпальницу не всякого пустят. Но тут Верховный, а значит – понимать надо – заслужил! Бартоломью когда-то рассказывал Магде по хорошему настроению: – В усыпальнице за последние четыре века скопилось столько мертвецов, что их приходится выбрасывать. Её аж сотрясло. – Да! Там ничего уже не остаётся от тела, только от гроба разве что, да кости, если кому повезёт. – Народ же возмутится, – недоумевала Магда. – Кто же ему расскажет? – смеялся Бартоломью. – Через подземный ход, да на кладбище. А там в общую яму. – Как-то недостойно. Всё-таки это были великие люди! – Магда возмутилась всерьёз, но он легко умел справляться с её возмущением: – Некоторые из них были великими только от того, что дали взятку и получили должность. А кто-то просто подсидел кого из коллег. А кто-то добрался до власти и спятил на ней. так что же – всех хранить как самого Пресветлого и теней его? И она согласилась с Бартоломью. Шествие движется чернотой. Тут встречаются уже люди с алыми цветами – кровь Пресветлого, слёзы его. Бросают, пытаясь настигнуть тела, а кто умнее – к Усыпальнице складывают. Всё-таки есть в Городе и те, кто Верховного чтил. Есть тут и представители знатных семей – те, к примеру, и вовсе Верховному обязаны – как он их прикрывал! Сколько дел позволял творить за спинами Ковэна! А теперь его нет… – Покойся с миром, мир праху твоему, – бормочут, а иные и про себя говорят, стыдновато! Магда ищет глазами Бартоломью. Он бледен, погружён в свои мысли, скорбен. Ей хочется его обнять, пожалеть. Но она не посмеет. Он всадник – она его помощница. Она не может допустить его слабости. Он ей не простит. «Он был его наставником…» – в уме Магды бьётся одна мысль, и один ужас: а если так однажды не станет Бартоломью и чёрная вереница будет хоронить его? Нет, не бывать тому! Нет, бывать, конечно, бессмертие дано лишь пресветлому да теням его, но не сейчас, не скоро, далеко, потом, когда-нибудь потом. Шелестят серебром траурные ленты, когда опускают гроб на готовое место. Володыка во главе, смотрит на смерть, а вроде и не видит её. Пора бы давно к смерти привыкнуть, годы уж близки и его, но Верховный! Как мог он, Верховный? – Пресветлый, прими душу в чертоги…– Володыка читает молитву. Толпа, набившаяся в усыпальницу до отказа, заглядывающая в просветы меж спинами, пытается повторять «Славься» и «Прими», повторённые общим эхом скорбных стен усыпальницы. Самая тяжёлая минута – это закрытие усыпальницы. Теперь тут нет места живым, только доверенным Служителям, и то, после церемонии, ночью. А так – все вон, это мир мёртвых! И правит тут только Пресветлый. – Упокой, – повторяют напоследок люди и торопятся прочь, иной раз оглядываясь, а иной раз стыдясь. Мёртвые остаются – живые уходят, это течение жизни и смерти, это закономерность и логика, но стыдно, почему-то всё равно стыдно! – Пойдёмте, – шепчет Магда, касаясь руки Бартоломью. Она не имеет на это права, но не может удержаться. Очищается усыпальница, и уже покинули её высшие чины, а к ним и Бартоломью относится. – Прошу, пора идти! Она шепчет, касается его руки, уже лишнее это, но как отказать себе? Этот момент, быть может редкий момент, когда они столь близки друг к другу из-за тесноты. Но и та расступается, сдаётся. – Да, идём, – соглашается Бартоломью, его взгляд становится осмысленным и мрачным. Он идёт к дверям, но у порога замирает и оглядывается на покой Верховного. Вечный покой. – Сочувствую, Всадник! – кто-то протискивается мимо них, замеревших, говорит что-то нужное, но лишнее, Бартоломью кивает. – Прощай, – шепчет он, глядя на мертвеца, который сделал его Всадником и научил столь многому. – Прощай и прости. Бартоломью идёт прочь решительно. Прошлое остаётся в прошлом, и там нет места никакому состраданию и сожалению. А расклад прост: Верховный не хотел его власти, Верховный не хотел его возвышения. А ведь сначала давал надежду на это! потом отнял. Удивительно ли то, что Бартоломью не стерпел этого и отомстил? Это Пресветлый учил прощать, но на то он и Пресветлый, а Бартоломью человек и он мстил, и стремился доказать, что Верховный не прав, и добиться, и возвыситься… – Мы найдём того, кто это сделал! – голос Магды нагоняет Бартоломью уже на площади. Оказывается, она следует за ним, а он и позабыл! Глуповато! Она нагоняет его. Растрёпанная – видать, выбиралась из толпы, но решительная и бледная. – Найдём, – соглашается Бартоломью, – и покараем. По всей строгости законов покараем. Она согласна. – Вы пойдёте на пир в его честь? – спрашивает Магда нерешительно. Кажется, она что-то хочет предложить, но никак не может решиться. – Пожалуй, я зайду на пару минут, отмечусь и уйду. Ты, если хочешь, можешь на него идти спокойно, – главное – побольше равнодушия в голос, дескать, ему вообще всё равно что там решит Магда. – Если хотите, – она решается и краснеет, – если что-то нужно, я могла бы остаться. Ему почти смешно. Магда на всё готова. Она держится за его, Бартоломью, привязанность, как за единственное спасение. Как жаль, что он решил не связываться с нею как с женщиной, а держать на расстоянии. Так проще – так и она будет покорнее, и он не будет терзаться муками или делить власть своих убеждений с нею. Хотя иногда и жаль. Впрочем, может быть, и не стоит отстраняться? Очень удобно если она будет полностью зависеть от него и будет привязана. Кто его остановит или окрикнет? Да и он скоро будет новым Верховным! Жаль, что сейчас у него дела. Действительно дела. – Я хотел бы побыть один, Магда, – ему нужно побыть одному, узнать, что там за граф де Ла Тримуй и как он связан с Чёрным Крестом. Если вообще связан.