Вороний Грааль

Выбираться из Города было сложно – всюду властвовала взвинченная, ретивая стража. Что ж, Бартоломью сам всё сделал для этого – он способствовал убийству Верховного, он арестовал прежнего Главу Городской Стражи Борко, он разметал рутину и пошёл к той цели, что давно его влекла. Но выбираться было трудно. Конечно, едва ли бы кто-то всерьёз остановил Всадника Дознания, но к чему лишние слухи? Зачем лишние взгляды? В эти дни надлежало стать в десять раз осторожнее прежнего, и потому Бартоломью снова пожертвовал недолгими и нервными часами сна, но удлинил путь, сделал нехилую петлю по проулкам Святого Города, чтобы не было так много следов, и только после, когда и тень не могла за ним последовать, выскользнул за его пределы. Знакомый лес, тропа, клеймённая ориентирами, которые не заметит чужак. Но Бартоломью знает, где искать и что искать. И опять знакомое: – Старне! Номре? – Бартоломью. Всадник Дознания из Города Святого Престола. – Кьер-ра? – голос не стал допытываться о том, лжёт ли гость, что ж, это неудивительно – конечно, его тут ждали. Нечестивцы из Культа Чёрного Креста не так глупы, как Культ Серых, именно поэтому Бартоломью и выбрал их в свои союзники. – Один, – подтвердил Бартоломью. – Я один! Его провели. Гасион был уже здесь. – Ты вовремя, друг мой, – приветствовал принц Гасион, поднимаясь с места, – луна меняет положение и это последняя наша ночь на этом месте. Да, Бартоломью это знал. Более того, ему на руку было возвращение Чёрного Креста в их привычное убежище – добираться туда было дольше, но зато безопаснее. Всё-таки лес, в котором хозяевами себя чувствуют культисты, да ещё и время жертвоприношений и месс – это ни разу не та предосторожность, к которой склонялся Бартоломью. – По этой причине я и поспешил, хотя выбраться было нелегко, – Бартоломью слегка склонил голову, приветствуя принца Гасиона. – Я ведь кое-что должен вам. Под внимательным взглядом Гасиона и приближённых к нему нечестивцев, имён которых Бартоломью не знал, и знать не хотел, хотя это и противилось дознавательской привычке, Всадник извлёк из-под плаща объёмистый свёрток. В освещении факелов сверкнули три корешка – каждый в два пальца толщиной. – Ваши книги, – объявил Бартоломью и передал все три книги в руки принцу Гасиона. Услуга за услугу. Они убили Верховного и попросили за услугу не золотом, оно им ни к чему, а возвратом некоторых старых трудов, отнятых Святым Городом – это куда ценнее. Благо, Святой Город и сам не знает что у него таится в архивах и в подземных хранилищах, и Бартоломью, как человек упрямый и ловкий, смог всё достать без особого труда. Но этого Чёрному Кресту знать не надо. Пусть думают, что это был труд. – Всё в порядке, – Гасион оценил обложки, открыл первую страницу в каждом, но дальше листать не стал, и Бартоломью знал почему. Книги эти описывали ритуалы, подробности и детали месс, которые творил Чёрный Крест и предназначались эти детали и подробности только узкому кругу посвящённых, а тут, на полянке, похоже, были те, кому не следовало знать много. – Я рад, – Бартоломью усмехнулся, – не хотелось разочаровать наше удачное сотрудничество. – С сотрудничества идёт дружба, – голос у принца Гасиона был мягкий и мелодичный, как и всегда. Со стороны заподозрить этого человека в ритуалах и грязных мессах было невозможно, но Бартоломью знал, что всё это маска, и под этой мягкостью голоса и нежностью черт таится очень злое, лишённое всякого сострадания существо. Как знать, может по этой причине они и договорились? Бартоломью знал всю грязь и черноту о себе, Гасион о себе. Они учуяли друг друга, и преодолели пропасть, решив, что враг тоже может быть полезен. – А с волнения идёт шторм, – Бартоломью не желал громких слов о дружбе от принца Гасиона. Это могло выйти боком, и было совсем некстати, – мы сейчас обмениваемся очевидными фактами? Но и злить понапрасну врага не стоило. Он был полезен, враг. Гасион ответ оценил, улыбнулся, передавая бесценные книги в руки подскочившему помощнику. – Проте монго! – приказал принц и в этой мягкости проскользнули металлические нотки. Помощника как ветром сдуло. Гасион проследил за ним и обратился к Бартоломью: – Негоже такой вещи быть на виду. По мнению самого Бартоломью такого барахла было с избытком в Святом Городе – только из отнятых у культов и тайных орденов книг и брошюр можно было сложить ратушу, не меньше! Но если ценят, пусть ценят. – Что делается в Городе? – спросил принц Гасион самым дружелюбным тоном. – Переполох? – Подготовка к Празднику, – ответил Бартоломью. – Подготовка идёт во все силы, ещё и похороны Верховного скоро. – Паломники, высокие гости, артисты? – предположил Гасион с каким-то мечтательным выражением. Оно не понравилось Бартоломью. Да, он был не самым лучшим человеком, и да, его влекли амбиции, не позволяя останавливаться там, где разливалась и падала под ноги в виде препятствия человечность в обнимку с милосердием, но всё же он не считал себя виноватым до конца. Бартоломью оправдывал себя тем, что все его действия, все его поступки и решения – благо, ведь они защитят в итоге Город Святого Престола! И пусть принц Гасион был ему полезен, это не означало, что ему можно позволить почувствовать власть над Городом или Бартоломью. – Это вас не касается, принц, – последнее слово Бартоломью выделил особенным презрением. – Я из любопытства, – поспешно заверил Гасион, – мне ваш Город с вашими праздниками Света интересен только в плане самого праздника. Мы ничего не планируем, слово Чёрного Креста. Бартоломью не стал уточнять, сколько стоит слово этого самого Креста, только мрачно кивнул. Принц Гасион решил исправить резкость: – Вас, Всадник, можно поздравить с повышением? Да, Верховного нет, и остались три Всадника… кто-то займёт новое место, а кто-то останется на своём. Нетрудно представить шансы – Бартоломью работает в Городе, давно работает, он знает его. – Об этом говорить рано, – Бартоломью отозвался с таким равнодушием, чтобы Гасион и сомнения не оставил о том, что Бартоломью хочет на новое место. Маски можно снимать перед врагом. Враг понимает лучше. – Я уверен в вашем успехе, мой друг, – Гасион понял. Не мог не понять, шансов у него не было. – А я уверен в скорой встрече, – парировал Бартоломью и, коротко кивнув принцу, скользнул в темноту. Последовал короткий приказ: – А варте! – и Бартоломью пропустили. Принц Гасион напряжённо вслушивался в ночную тишину. Пора было сниматься с места, возвращаться в своё убежище, но он почему-то выжидал и не отдавал новых приказов, а взгляд его был устремлён к тропе, по которой ушёл Бартоломью. – Мой принц, – Авис подошёл близко к Гасиону, и нарочно заговорил не на языке Чёрного Креста – не стоило всем слышать этого разговора, – позвольте спросить? – Да, Авис, я слушаю тебя, – Гасион дозволил. Он вообще был достаточно мягок в этом плане и позволял спрашивать, задавать вопросы даже самым низшим слугам Чёрного Креста. другой вопрос, что следовало после этих вопросов разное… Но Авис – это другое. Авис – это ближайший помощник самого Гасиона. – Вы думаете, он был один? – спросил Авис. – Один, – в этом Гасион не сомневался, – ему нет смысла подставляться. Мы расскажем очень много и про него. Да и мы нужны ему. – Значит, у нас новый друг? Окончательно? – уточнил Авис. На второй вопрос он не спрашивал дозволения, да оно и не нужно было. Гасион встрепенулся, отвёл глаза от тропы и обратился лицом к Авису, усмехнулся – кривая улыбка уничтожила мягкость черт, сняла всякую обманку, обнажила правду: – Это значит, что мы ему нужны, а он нам. Вот и всё, – ответил принц и пошёл от Ависа прочь, ведь нужно было отдавать приказы и сниматься с места. Луна грозила уйти, светало всё быстрее, и нужно было спешить… Если уходить было просто опасно, то возвращаться оказалось ещё хуже. Бартоломью провёл за пределами собственных покоев куда больше времени, чем планировал, потому что сначала петлял по самому Городу, скрываясь от возможных взглядов, потом задержался с беседой у Гасиона, а теперь предрассветная хмарь подсвечивала его возвращение. Благо, он был уже в предместье, когда она разрезала черноту и чернота сжалась, стала отступать. В общем-то, Бартоломью был доволен прошедшей ночью. Он снял свой долг перед Чёрным Крестом и обозначил «вы мне ещё нужны». А что? хорошая сила. Про неё никто не знает, у людей, узнав они про их приближение или попытки приблизиться к Городу – симпатии к ним не будет, в народе ещё живы слухи, которые, конечно, далеки от слухов, о том, что делают во время своих месс нечестивцы. Ну и в качестве платы за свои услуги они просят малое: верните нам наше! А Бартоломью не возражал – слишком много чужого скопилось в подземельях и архивах Святого Города – свитки, артефакты, записи, книги, брошюры, письма, какие-то подсохшие зелья и яды… сам Пресветлый, случись ему спуститься в эти бездны, растерялся бы! Но Бартоломью нашёл всё, что нужно и, разумеется, пролистал все книги, надеясь найти то, что представляло бы для него самого интерес. Не нашёл. Первая книга была самой тонкой – страницы в ней уже подъело серыми разводами, подтерев номера страниц. Но текст хранился. Записанный на языке Чёрного Креста, он для Бартоломью вообще не вызывал никакого интереса – судя по картинкам, где показывалось множество значков, используемых для ритуалов и обрядов, это было что-то глубоко теоретическое. Бартоломью, конечно, пролистал, и кое-что себе даже переписал, чтобы при случае нового трупа, найденного в непривычном месте и непривычном виде, проверить – нет ли следов Чёрных? Хотя те и хорошо скрывали свои преступления. От трупов избавлялись просто – канава или река. Там сток или рыбы делали своё дело, уничтожали плоть быстро и беспощадно. Камни, о которые билось тело, тоже не доставляли аккуратности и о сохранности не заботились. Поэтому так сложно было сказать точно – сколько же жертв на счету Чёрного Креста? Но, кто знает – вдруг забудут или не успеют убрать? Вдруг будут следы? Надо быть в курсе всего по возможности. Бартоломью не знал их языка, имелось только общее понимание некоторых символов, но и это было уже больше, чем ничего. Вторая книга была интереснее – будь у Бартоломью время, он бы даже прочёл. Она была записана в обычном виде, обычным текстом и представляла собой сказку о Чёрной Птице. Пресветлый создал, как известно, всё живое, но птицы были сплошь белыми. А одна птица стала спорить с Пресветлым о том, что он сделал ещё слишком низко летающей, а она хотела касаться небес. Пресветлый пожалел птицу и дал ей полёт выше. Но вскоре ей и этого стало мало, и она потребовала сделать свои крылья ещё сильнее, и снова, и ещё… В какой-то момент птица пожелала возвыситься над самим Пресветлым, и тот низверг её с высоты, оскорбившись. Он швырнул её в Великую Пропасть, где птица обожгла себя, и почернела, и дала потомство Чёрных Птиц… Это если коротко о легенде. Бартоломью пролистал книгу. Там было много картинок, и везде то мудрый и спокойный лик Пресветлого, то маленькая горящая белая птица, которой суждено было стать Чёрной… Они не стали просить бы сказки или легенду! Значит, в этом имелся какой-то смысл? На изучение смысла не было, и Бартоломью решил отдать книгу, а позже самому посмотреть, поискать в записях полную историю, чтобы убедиться, что он что-то упустил. Третья книга была написана наполовину на языке Чёрного Креста. По обрывкам понятных значков и по оставшемуся, уже разборчивому тексту, Бартоломью понял, что это история Чёрного Креста, его скитаний, начавшихся от места Великого Моря и продолжавшихся до сих пор. Чёрный Крест явно искал своё место, где он сможет осесть и построить, наконец, свои Лунные Храмы. «Но нас гонят, отовсюду гонят. Люди, убивающие друг друга десятками и сотнями ради кошелей и медальонов, серёг и браслетов, называют нас нечестивцами и гонят с места, хотя всё, что нам нужно – немного крови!» – сокрушался автор. Бартоломью, пока читал, не смог удержать в лице своём отвращения. Гонят бедных, ага! Немного крови им нужно, как же! Не всегда уходилось найти трупы, но оставались иной раз свидетельства произошедшего – Чёрный Крест верил в то, что страдание жертвы даёт силу жрецам, и от того стремился до принесения в жертву мучить пленника или пленницу. Немного крови… Бартоломью презирал нечестивцев. Они были полезны ему, да, но он их презирал. И книги, которые принадлежали когда-то им, были похищены Городом и вскоре должны были вернуться к прежним хозяевам, не добавили ему никакой симпатии к мерзавцам. Проверив книги, Бартоломью отнёс их Гасиону. Услуга за услугу! А услуг будет много, счета же будут закрыты потом. Оставалось теперь вернуться, и тут Бартоломью не повезло. Впрочем, пока ему это было неизвестно – он шёл своей тропой, оглядывался, держался убегающих теней, и прикидывал, удастся ли ему выгадать хоть пару часов для сна? Бартоломью слишком уверовал в своё могущество и свою недосягаемость для других. Он не подозревал, что его действия, его передвижения уже вызвали подозрения. Правда, Рогир не спешил делиться этими подозрениями – как служитель Дознания, как несостоявшийся дознаватель по внутренним вопросам, но преуспевших в вопросах внешних, Рогир был не до конца внимателен к деталям, и всё же оставалось у него то особенное, ни с чем несравнимое, неподвластное времени и тревогам чутьё. И чутьё говорило, что нужно узнать как можно больше о Бартоломью, именно о нём. Не было ни одной чёткой причины усомниться в нём, причины, хоть сколько-нибудь объективной! Но Рогир усомнился, хотя и держал это в секрете. Альвин, как и обещал, по окончанию своей смены не пошёл к себе, а ждал его. Рогир вышел навстречу, непривычно было в прохладе утра, да и в покоях оставаться было уютнее, хотя и покои Рогир не мог назвать родными – слишком много он путешествовал, слишком часто отсутствовал, решая дела Города Святого Престола со значимыми лицами всего мира. – Ну, готов показать? – Рогир отчаянно хотел спать, но старый стражник, встретивший его, был ещё более усталым, и Рогир устыдился. Он-то хотя бы молод и провёл ночь в тепле! А Альвин? Неужели так и скитаются они – молодые и уже седые стражники ночами напролёт, сторожа их жизни? Не имея возможности зайти в тепло, отогреться, перевести дух?.. – Идёмте, – махнул рукой Альвин и повёл Рогира по забытым уже проулкам Святого Города. Альвин держался прямо, хотя было видно – твёрдость походки уже не та. – А сколько лет ты уже служишь стражником? – спросил Рогир, сочувствие рвало его мысли. Как-то неправильно, не должно седовласцу так мёрзнуть. – Много уж, не сосчитаю, – Альвин, кажется, нисколько не переживал, а может не хотел показаться слабым или не желал, чтобы Рогир принял его ответы за просьбу. – Пришли. Они и впрямь пришли. Незнающий или торопящийся горожанин и не заметил бы этого узкого прохода между двумя почтенными домами, заваленный какими-то мелкими корзинками, щепками… – Перед праздниками здесь убирают обычно, – Альвину будто бы неловко было за беспорядок, – но сейчас, похоже, пока не дошли ещё. Вам надо пройти до конца проулка, там есть проход к мусорным ящикам, а там скол в стене – часть её как неподвижная держится, а внизу и пройти можно. Выход будет к самой реке, а там уже под мостом. Рогир кивнул и тепло поблагодарил Альвина. Тот уже удалялся, когда Рогир всё-таки спросил: – Доволен ли ты службой? – А как не доволен? – удивился стражник, – работа почётная и важная! – Не тяжело? – И тяжелее бывает, – нет, Альвин снова не стал жаловаться, и удалился к себе, отсыпаться после тяжёлой ночи. Вот на этом пути Рогир и увидел Бартоломью. Тот возвращался, его было видно плохо, но Рогир различил движение и опознал вскоре Бартоломью, поспешил спрятаться: нельзя было допустить такого, чтобы Бартоломью в голову пришло, что за ним следят. Строго говоря – возвращение возвращению рознь. Не бывало ли разве такого, чтобы кто-то из местных – из Служения, или чаще из Дознания, забредал на огонёк? Все были живыми людьми, все хотели встретиться в неформальной обстановке, посидеть, выпить, а то и навестить кого… Но в Городе это сложно, особенно, если тебя знают, а Бартоломью уж точно знали. Может и выбирался куда в предместье – в опрокинутое у подножия Святого Города поселение, куда набивались паломники, и где были постоялые дома, которые и жил за счёт празднеств да визитов к себе от самих Городских? Не просто так держал их и Город у себя. Несло поселение и свой процент в казну – за постояльцев, что останавливались на дворах, пока добирались на празднества; за торговлю у самого Святого Города; за приют и защиту… Но поселение в накладе не оставалось и в обиде не было. впрочем, и эта часть жизни была завязана не на Служении, так как Володыка никогда ничего общего не хотел иметь с торговлей и прибылью: – Пресветлый нас не этому учит, – объяснял он свою позицию, и управление переходило с негласного разрешения Ковэна в Казначейство. А Казначейство и Володыка, вроде бы и рядом не стоят. Так что, если говорить откровенно – могло быть объяснение у такой прогулки – и выпивка постоялого двора в поселении, и весёлый дом, куда проскальзывали, всё-таки проскальзывали тенями жизни тени городских… И для возвращения Бартоломью в такой час могли найтись подобные оправдания. Порицаемые, конечно, но если не попадаться, то оно, вроде бы, и не существует, и никто ничего не знает. Но сомневался Рогир, что дело так просто. Не был Бартоломью тем, кто ради каких-то сомнительных посиделок или весёлых женщин будет в такие дни вылезать из-за стен Святого Города! И объяснение этому чёткому пониманию Рогир не находил, просто был слепо и упрямо уверен: Бартоломью не из безрассудцев! Весёлые дома и дешёвые вина – это не его путь. Он себя так не унизит, не уронит. Тогда что? А Бартоломью оглядывался по сторонам – то ли чуял неладное (дознаватель, а как же?), то ли привычка это у него была. Но тени ещё не были разогнаны подчистую утренней хмарью и был уголок, в котором затаился Рогир, затаился обдумывая. Бартоломью скрылся, вошёл в Город, и сделался этим неуязвим. Теперь поди, докажи, что он пришёл только что, а не вышел из своих покоев раньше солнца, чтобы убедиться, что всё в порядке. Хитёр, хитёр Бартоломью! Но в покое его теперь точно нельзя оставлять. А как быть? кто может помочь? Был бы Рогир тут чаще, лучше если бы знал людей Дознания, быть может, и нашёл бы кого, кто согласился бы раскрыть ему некоторые факты о Бартоломью. Но не было таких людей, и Рогир был занят другим. Вслепую искать? Да Бартоломью прознает и поймёт, что Рогир его подозревает, а это, надо признать, больше его владения, чем Агнесс или Рогира, здесь он найдет, как избавиться от тех, кто неугоден или опасен. Нет, опасным становиться нельзя. Но действовать нужно. Рогир вспомнил девушку, с которой Бартоломью прошёл в мертвецкую. Магда. Да, именно Магда. Что ж, он поговорил с нею немного после встречи, и она показалась ему мрачноватой каменной дрянью. Но это, скорее всего, наиграно – она просто предана Бартоломью, а может и вовсе любит его. Если убедить её, что ему нужна помощь? Или попытаться связаться с нею, стать ей другом? Да нет, другом – это слишком, но, похоже, Магда и впрямь ближе всех к Бартоломью… И что делать? Без доказательств какой-либо вины, а её пока не видел и сам Рогир – никакого дела не будет. Да и есть ли вообще вина? Ну ходит Бартоломью куда-то, но не утихает чуйка, но её, как он помнил, к делу не пришьёшь. А вот посмешищем станешь легко! Нет, надо убедиться…в вине или безвинности, и только после этого думать. Но как? Попробовать действовать через ту Магду? Но осторожно, чтобы она ничего не поняла. Интересно – она умная? Или Бартоломью вырастил себе марионетку? Что ж, надо выяснить. Одно ясно – здесь стоять нельзя, а то светает, и, быть может, не один Бартоломью возвращается в Святой Город, правда, другие возвращенцы явно разошлись в дорогах с ним, но не стоит им видеть Всадника, праздно шатающегося здесь. Надо идти и начинать действовать! Магда в этот час даже не подозревала, что о ней думают. Она, если говорить откровенно, как оно есть, сходила с ума. Ей хотелось заглянуть к Бартоломью и передать перед отходом ко сну всё то, то рассказал ей Мартин. Поспешности или опасности в его речах не было, но зато был повод лишний раз увидеть Бартоломью. И тут дурное: его нет! Неудивительно, конечно, неприятно. Перед Магдой встал выбор: идти к себе и оставить разговор до утра или попробовать поискать, не привлекая к его отсутствию внимания? Второе победило. Магда убедила себя, что только глянет в допросных, в Зале Дознания и в столовой, куда Бартоломью иногда всё же заносило ветрами. А дальше нет. Ну, разве что, ещё двор… Но его не оказалось ни в допросных, ни в Зале Дознания, ни в столовой, ни во дворе. Зато тут и там попадались знакомы лица. И от того, что лица эти были всё не те, особенно ненавистные. – О, Магда? Что-то случилось? – это был Конрад. Маленького роста, сутулый дознаватель, он был изощрённым мастером пытки, и Магда это знала. Она ценила его как профессионала, да и Бартоломью его ценил, но в этот час он был не нужен. Открывать хоть кому-то то, что она ищет Бартоломью, Магда не хотела, и потому поспешила изобразить улыбку и ответить: – Нет-нет, всё в порядке. Так, кое-что забыла. Неубедительно, но и плевать! Она помощница Всадника, а он кто? Дознаватель! Пусть жрёт её ложь и не давится. А она пошла, не желая больше останавливаться. Но они все были как будто бы в сговоре. – Магда, а ты не знаешь, Бартоломью подписал моё заявление? Я хочу пару дней до Праздника… – Не знаю ещё. – Магда, а Бартоломью завтра не мог бы заглянуть к нам? – Передам! – Магда, а что с Борко и Юстасом? – Решаем! Главное, не смотреть в глаза, торопиться, не скрываться спешки. Пусть думают, что у неё важное дело! Да, именно так! И Магда спешила, спешила, проверяла те пару-тройку мест, которые определила и, которые, конечно, разрастались. Может в библиотеке ещё глянуть? Но на выходе из сада, она столкнулась с настоятелем Габриэлем. Тот, видимо, решил прогуляться перед сном, и был удивлён не меньше, чем она, однако первым взял себя в руки. – Магда, кажется? – уточнил он. – Да, – хамить Служению не хотелось, это не дознаватели, которые должны давным-давно научиться понимать когда можно под руку попадаться, а когда нельзя! – Я помощница Всадника Бартоломью. У вас какое-то дело к Дознанию? – Нет, я просто хотел сказать, раз уж выпал такой случай, что мы все молимся за упокой души Верховного. И ещё – мы сожалеем, это был достойный человек. Как человечно и от того дико прозвучали его слова. – Благодарю, – сухо ответила Магда, – но мы будем спокойны, когда найдём и покараем тех, кто это сделал. – Закон Пресветлого на вашей стороне, но не более, – Габриэль был спокоен. Магда глянула на него, словно впервые видела. Молод, весьма красив, а какое спокойное лицо. Не каменное выражение, как у Мартина, а какое-то…задумчивое? Она не могла подобрать слова. – Вы о чём, Габриэль? – спросила Магда. – Закон хорош, а вот самосуд – грех, – объяснил Габриэль. – Вы в гневе, и ваш гнев ясен, но не отступайте от закона Пресветлого. Это он что, учить собрался? А он вообще кто такой? Настоятель Служения, помощник Володыки! А туда же! – Я не учила вас молиться! – Магда всё-таки огрызнулась. – Я вас не учу, я напоминаю. Молиться должны мы. За мёртвых перед сном, а за живых целыми днями, чтобы не совершили ошибок, которые им придётся разбирать на суде Пресветлого, – Габриэль не смутился от её резкости. Зато смутилась Магда. Мартин отвечал ей равнодушно, словно её вообще не было, и она не повышала на него голос, а этот… Этот словно вёл дружескую беседу. Но вот беседовать Магде не хотелось. – Я обдумаю, когда мы покончим со всеми врагами. Доброй ночи! – ответствовала Магда и поспешила покинуть случайное общество настоятеля. – Доброй ночи, – пожелал ей вслед настоятель, но она не обернулась. Бартоломью был в её мыслях. Где он? Почему его нигде нет? и пришло в голову страшное. Нет, оно и раньше приходило, но Магда гнала мысли. А сейчас не смогла. Этот Габриэль случайно сбил её доспехи уверенности, и она растерялась и пропала под натиском сдерживаемого страха: если Бартоломью с какой-то женщиной? Чем он ей, по факту, обязан? Ничем! Они даже не говорили откровенно никогда на этот счёт… А он пришёл с рассветной хмарью, и она попыталась держать себя в руках, но увидела круги бессонной ночи под его глазами, и всколыхнулось внутри что-то злобное, опередило её разум, и спросило быстрее, чем она сообразила: – Что, бессонная ночь? Бартоломью воззрился на неё с удивлением: – Всё-таки заметно? Да, я плохо спал. – Постель жёсткая? – она-то точно знала, что в его покоях его не было. – В чём дело? – он был не настроен играть. – Я вас искала, – вся уверенность Магды потухла от его тона, от его желания понять что случилось. Всё исчезло, стало блеклым, и смелость испарилась тоже. – Поздно вечером. И не нашла. И металась! – И тебя интересует, где я был? – он улыбнулся ей, но легче почему-то не стало. Бартоломью всё хорошо всегда понимал. Она должна была сказать, что ей вообще наплевать и она интересуется только как подчинённая, потерявшая связь с начальством. Но она промолчала. Её разум не был способен на подобную ложь – про начальство в его лице она думала мало. – Решила, что я в весёлом доме? – и это он тоже угадал. – Магда, ты так плохо меня знаешь? Я достаточно брезглив к подобным вещам. Да, она знала. Доходили до неё шелесты редких, всё-таки уходящих тенями сплетен о той или иной женщине, попавшейся на внимание Бартоломью. Но он никогда не говорил о них, да и слухи таяли быстро, и пропадали все сплетни. Или скрывался он, или изначально не всё было правдой, или он умел разрывать свои связи без сплетен. Но стоило отдать ему должное: он не спрашивал, почему она решила именно так, почему встревожилась… да, они никогда не говорили открыто, но это не означало, что он был слеп или глуп по отношению к ней. Просто выгоднее было держать Магду именно в качестве приближённой, но всё-таки помощницы. Так он имел над нею власть, а она над ним нет. – Я был у старого друга. Он паломник, уже прибыл на праздник. Но лучше об этом никому не знать, – он ответил, всё-таки ответил. Магда кивнула. Воздуха было мало, но она стала счастливее. Всё не так страшно и не так плохо. – Магда, – он коснулся её плеча, вроде бы стряхивая с её плаща невидимый налепший мусор, но её пробрало дрожью, которую Бартоломью предпочёл не заметить – ему нравилось видеть её реакцию, и ревность эта – нелепая и наивная польстила, чего уж таиться. Но о деле нельзя было забывать, – ах, Магда! А ты чего меня искала-то? Искала? Она искала? Ах, да… искала. Разговор с Мартином медленно вернулся в память.