О птенцах и котятах

      «Господин Басу,       Примите мои искренние, хоть и запоздалые, поздравления со свадьбой. Желаю вам и вашей жене всех благ, скорых наследников и здоровья вашей семье. Надеюсь, скромный подарок от семьи Шарма придётся вам и вашей супруге по душе. Если в ответном письме вы сообщите мне также цвет глаз вашей супруги, я позабочусь о том, чтобы на годовщину подарок украшал её ещё больше.       Всего наилучшего,       Кайрас Шарма»

…

      «Господин Басу,       Ваш доктор прибыл к моменту выздоровления Дивии, но его рекомендации были весьма кстати. Благодарю за помощь, и всё же хотел бы попросить впредь не лишать себя лекаря из-за слухов, он может понадобиться вам или вашей супруге, Калькутта же не страдает недостатком врачевания.       Что ж, смею рассчитывать, что ваш интерес к моему здоровью и здоровью Дивии искренний… (далее следуют два листа, исписанные аккуратным поставленным почерком, где повествуется о фамильных делах Шарма)       Не слишком ли утомительно было читать?       С наилучшими пожеланиями,       Кайрас Шарма»       

…

      «Господин Басу,       Меня до глубины души тронула история о птенцах и котятах в вашем предыдущем письме. Не удивлён, что такой любитель животных, как вы, пришли на выручку выпавшим из гнезда птенцам, но как же они подружились с котятами? Расскажите больше, я уверен, вы уже дали всему своему зверинцу имена.       Кстати, знали ли вы, что англичане запирают кошек в своих домах и называют их домашними животными? Получается, вы теперь тоже обзавелись домашними кошками, раз они не уходят.       (Середина письма посвящена долгому рассказу о подросшей Дивии и её строптивом характере, заканчиваясь планами на её обучение)       Что до вашего последнего вопроса, то нет, я не тренируюсь с господином Раем. С того дня ни разу не брал сабли в руку, она её не держит, да и боюсь, что за прошедшие годы совсем растерял сноровку. Впрочем, вы правы, хотя бы для поддержания формы надо будет протереть её от пыли.       Искренне ваш,       Кайрас Шарма»

…

      «Дорогой господин Басу,       Благодарю за поздравления на день рождения Дивии, я непременно передам ей ваши тёплые пожелания.       Удивительная история: наутро нам прислали такое количество цветов к празднику, что их красочное море заняло всю гостиную. Я пытался узнать, кто отправитель, но мне сообщили, что он пожелал остаться неизвестным. Честно говоря, я в замешательстве, так как в цветах слишком много роз, стоит ли мне обеспокоиться появлением тайного поклонника у Дивии среди дюжины? Она ещё слишком мала для такого, да и, как вы знаете, сейчас союзы в дюжине редкость.       Известно ли вам что-то об этом?       Раз уж темой моего письма ненавязчиво стали цветы, то в конверте вы найдёте цветок жасмина из нашего сада. С недавних пор меня успокаивает их запах, особенно после тяжёлого рабочего дня. Растёт ли жасмин в вашем саду?       Всегда ваш,       Кайрас Шарма»

…

      «Господин Басу,       Всё верно, неделю назад отправили Дивию учиться. Вы давно ещё писали, что спасённые вами птенцы выросли и потом улетели, вот и для меня её отъезд ощущается так. Напишу откровенно вам одному, но сердце не на месте, оказалось тяжело заменять ребёнку обоих родителей, в первую очередь потому, что я испытываю тревогу за неё будто за них обоих. И ещё за себя! Отправленный вами успокаивающий жасминовый чай закончился слишком быстро, ещё раз благодарю за него.       Напишите мне в ответном письме, прилетают ли выросшие птенцы к своим друзьям-котам? Хочется верить, что у животных тоже есть понятие дружбы. Будь я такой птицей, то навестил бы непременно, хотя в последнее время чувствую свои соколиные крылья подрезанными. О ужас, ваши животные метафоры проникли и в мои письма!       В отсутствие Дивии мне будет ужасно скучно в тишине пустого дома, так что пишите почаще.       С добрыми пожеланиями,       Кайрас Шарма»

…

      «Господин Басу,       Прошу простить за долгое отсутствие писем, событий так много, что я едва успеваю их осознать. Дивия наконец вернулась домой, за что я благодарю богов, но, как вам уже, должно быть, известно, вместе с тем нам назначен новый генерал-губернатор. Его письмо о желании подыскать себе невесту среди наследниц дюжины вызвало определённую реакцию. Истинные намерения лорда де Клера остаются тайной.       Теперь в дюжине только и разговоров, что об этом будущем союзе. Я так жалел о долгом обучении Дивии, теперь же жалею, что не отправил её ещё на два лишних года. В преддверии предстоящих выборов подходящей невесты много думаю о прошлом и будущем. (возле последнего предложения стоит несколько разрозненных точек, будто писавший письмо задумался и в думах стучал пером по бумаге)       Ну да ладно, что говорить о моих беспокойствах, надежды мои всегда на лучшее для всех нас.       Вместе с письмом отправляю вам свой меч, надеюсь, не сильно тяготивший посыльного. Возможно, неожиданно, но вынужден сразу пояснить, что это не подарок. Я мог бы заточить его и здесь в Калькутте у лучших кузнецов, но отчего-то душа моя просит отправить его на заточку лучшему воину. Уверен, из моего старого затупившегося меча вам удастся высечь искры былой мощи.       Смею надеяться также, что передать его обратно мне вы сможете уже лично.       Всегда ваш,       Кайрас Шарма»       Доран, перебиравший полночи увесистую кипу писем от Кайраса за прошедшие двенадцать лет, перечитывает последнее пришедшее письмо несколько раз. Все его письма звучат в голове его голосом, его интонациями, как бы ни пытался писать официально и без лишних слов из-за английских шпионов, до сих пор лезущих в их корреспонденцию, а всё же последнее письмо звучит иначе, полно тревоги, и меч, высланный с ним…       Взгляд Дорана в темноте кабинета скользит в неосвещённый свечой угол, где в шкафу лежит сабля Кайраса, убранная от лишних глаз, но к которой каждый день возвращаются его мысли. Лично? Что он имел в виду под лично, ни в одном письме Видии не сквозит расчёта на возвращение брата в Калькутту. Или надежды Кайраса связаны со сменой генерал-губернатора?       Почему-то сердце Дорана не находит покоя всю ночь, своим стуком вызывая бессонницу, заставляя обратиться вдруг к старым письмам, хотя он почти не прикасается к ним, чтобы не бередить так и не зажившую рану. Сколько лет прошло, а чтение каждого нового письма всё ещё вызывает эмоции, потому перечитывать их без нужды совсем свело бы Дорана с ума. И что же сейчас тогда толкает погрузиться в прошлое, искать смыслы между строк? Если он не уйдёт из кабинета, не остановится, то даже позволит себе вспомнить что-то совсем ушедшее. Лицо, взгляд, прикосновения…       Отложив бумагу на стол, заваленный письмами, он откидывается на стуле, запрокидывает голову и закрывает глаза. Уже светает, а странное неясное чувство только усиливается, гложет, противной змеёй оплетает грудь и давит. Ему известно о тайном собрании дюжины в Гималаях, куда Видия запретила ему являться, потому что «рано». Двенадцать лет — рано? Сменяется генерал-губернатор, а всё ещё по её мнению рано. Доран морщится, не открывая глаз, дёргает плечом, будто злится на кого-то, кто находится рядом, хотя его окружает всё то же, ставшее привычным, одиночество.       Доран ещё долго сидит в тишине, пока в окна кабинета не проникает рассвет, раздражая покрасневшие глаза. Рассеянными от недосыпа движениями он бережно собирает письма, сортирует по дате и перевязывает, как было, убирает обратно в нижний ящик, снова берёт в руки последнее письмо и взгляд падает на выведенную подпись «всегда ваш». Кайрас редко подписывает так письма, обычно выбирая менее вызывающие слова, оттого Доран не может не улыбнуться каждый раз, когда снова видит подпись, в двух словах которой прослеживаются чувства, всё ещё согревающие спустя время.       Почему же ночь выдалась такой беспокойной?       Он уходит из кабинета, когда окончательно светает, проводит день в делах, продолжая ощущать смутные сомнения, и вечером возвращается за рабочий стол, чтобы написать письма Кайрасу, Камалу, Видии, хотя, возможно, он даже не станет их отправлять, а только измарает бумагу и сожжёт, выплеснув нетерпение.       Погружённый в себя, Доран не сразу реагирует на скрип двери и обращает внимание на вошедшего человека, только когда тот подходит к столу.       — Просил же не беспокоить, — цокает он недовольно, поднимая глаза на супругу, и тут же хмурится, замечая её бледное лицо. — Что случилось?       — Прости, что побеспокоила, — она говорит искренне, но голос её тихий и печальный, а всегда понимающий взгляд буравит Дорана, заставляя его хмуриться сильнее. — Гонец принёс письмо от господина Рая. Сказал, лично в руки.       Подойдя ближе, она кладёт запечатанное письмо перед Дораном, снова встречается с ним взглядом.       — Я не читала, но гонец передал мне вкратце, что случилось. Мне очень жаль, Доран, — опустив глаза, чтобы не видеть его смятения, она быстро уходит из кабинета, закрывает за собой дверь, оставляя его в звенящей тишине.       Жаль? Он понимает, почему жаль, ещё на моменте, когда нетерпеливо разламывает небрежно поставленную печать, ещё до того, как глаза бегут по короткой, явно в спешке нацарапанной записке, лишённой формальностей:       «Резиденцию в Гималаях атаковали и подожгли ночью. Среди нападающих были англичане, но мы не можем быть уверены, кто стоит за этим. Погибло несколько человек. Среди них Кай. Он погиб героически, спасая одну из девушек от пуль. У Дивии шок, положение семьи Шарма осложняется, буду делать всё для его спасения. Пишу тебе сразу, чтобы был в курсе. Скорбь дюжины неописуема.       Камал»       Доран перечитывает текст, убеждаясь, что глаза не обманывают его, читает слова «он погиб», не желая признавать их. Бумага скрипит в сжавшихся пальцах, рвётся, и Доран ожесточённо комкает письмо, вскакивает с места и швыряет через кабинет, не удосуживаясь посмотреть, куда оно упало, потому что всё тело пробивает яростью, вынуждающей ходить из угла в угол, как загнанное животное.       Так вот о чём была его бессонница. Боги не давали ему спокойного сна, потому что Кай умирал в тот момент? И за что эти страдания, если никак помочь и предотвратить гибели Доран не смог бы? У него темнеет в глазах от боли, пронзающей голову, пульсирующей в белёсой полосе шрама на левом глазу. Остановившись у шкафа, он хватается за виски и сжимает с силой зубы, чтобы не заорать в мученической агонии от осознания всего, что потерял. Ему нельзя пугать прислугу, пускать слухи, нельзя, даже если бы весь свет знал о его горе.       Все эти годы он довольствовался крохами, был благодарен богам за свой брак, где они с супругой не терзали друг друга, и за возможность обмениваться письмами после нескольких первых лет полной изоляции от Калькутты.       Прижимая ладонь к зудящему шраму словно он — развороченная свежая рана, Доран открывает второй рукой шкаф, взглядом упирается в ножны с саблей Кайраса. Послал её накануне, потому что предчувствовал? Кай ждал своей смерти ещё с восстания. Доран видел это трагичное ожидание в его серых глазах, которые с дня первого их столкновения с англичанами застилала пелена надвигающегося шторма.       Доран кладёт ладонь на подаренный им кинжал на поясе, до одури сжимает рельеф рукояти, чтобы впивался в кожу, отрезвляя. Погиб, спасая девушку, как это похоже на него. Кто из них безрассуден, всю жизнь говорят, что Доран, но отчего-то он уверен, что Кайрас спасал ту, чья жизнь уже была обречена. Выхватив кинжал из ножен, Доран поднимает его перед собой и смотрит на своё перекошенное отражение в начищенном лезвии.       — Оставил меня, Кай, когда обещал, что мы увидимся, — шипит Доран, разговаривая с кинжалом, будто душа Кайраса заточена теперь в нём. — Где тебя теперь искать? В Тамас-Витале?       Его мысли отравляются ядом желания отправиться вслед, но Доран, замахнувшись кинжалом, всаживает его не в своё мёртвое сердце, а в дверь шкафа, пробивая дерево насквозь и пуская глубокую трещину по всей дверце. Ударяет ещё, окончательно доламывая, бьёт ногой, сбивая петли, и больше не может остановиться. Весь вечер прислуга в доме Басу вздрагивает от шума из кабинета господина, слушает, как оглушительно трещит ломаемая мебель, рвётся бумага, стенают от ударов стены, пока силы господина не иссякают и он не остаётся лежать посреди разрушенного кабинета на обломках, положив руку с обнажённым кинжалом поверх тяжело вздымающейся груди.       Он успел порезаться в приступе безумия, потому лезвие блестит багровым цветом, впервые окроплённое кровью, только душевно измученному Дорану всё равно на свои раны.       Не уберёг. Не смог на расстоянии спасти, не справился с данным себе же обещанием.       Когда-то в юности он считал свою ссылку самой страшной клеткой, но время стёрло обиду, научило смирению, хотя никогда он не забывал о своей цели и годами точил, как точат сабли, жажду мести. Только оказывается, некоторые потери могут приносить совершенно иную боль, и Доран, давно повзрослевший и принявший свою судьбу, избавленный даже от тоски, чувствует вдруг, как его душа сгорает вместе с резиденцией в Гималаях. Внутри него отныне пепел.

пять лет спустя

      Впервые с момента изгнания он ступает по родному дому Басу в Калькутте. Впущенный лев, распугивающий всех одним появлением. Семнадцать прошедших лет не заметить ни по новым постеленным коврам, ни по натёртым воском украшениям, ни по ухоженному подстриженному саду. Даже кажется, что богатое убранство дома теперь ещё больше кричит о статусе семьи, демонстрируя приложенную к хозяйству руку сестры.       Но по-настоящему пролетевшие годы Доран ощущает, когда сталкивается в коридоре с девушкой, сжимающей в руке оставленный им кинжал. Семнадцать лет сделали из пятилетней малышки Деви взрослую госпожу Шарма, дерзкую и острую на язык. Тяжело не рассматривать её с жадностью, отмечая деталь за деталью. Красивая, бесстрашная, гордая. Соколиная порода.       И когда Доран цепляет её подбородок, заглядывая в такие же проклятые серые глаза, он замирает, поражённый насмешкой богов над ним. В глазах Дивии тот же шторм. В них — ожидание смерти.       Доран не может оторвать от неё взгляда. Что это, если не данный ему второй шанс на спасение? Тогда он не должен упустить его. Призванный Видией найти предателя среди дюжины, возвращённый из небытия, он найдёт и убьёт каждого причастного к смерти Кая, и всё сделает, чтобы защитить Дивию от любых угроз.       Только... как перестать видеть в ней его?