О птенцах и котятах

      Надежда на освобождение была мертва. Расстреляна, растоптана, изувечена. Ничего не осталось от надежды дюжины победить англичан, а когда умирает надежда, то борьба более невозможна. Огромным усилием, с могущественной поддержкой, будто шла полноценная война, но проклятый генерал-губернатор вернул себе власть и поставил дюжину на колени.       Сколько ни готовились, как ни старались, чем ни жертвовали — не смогли защититься от силы превосходящей.       Вслед за надеждой были убиты все старшие члены главных семей, ответственных за восстание, пока англичане упирали дула ружей в спины новым наследникам, чтобы не отводили взглядов. Вот, что будет ждать их, если снова не захотят подчиняться, если вздумают противиться навязанной воле белых господ. Кайрас, возглавивший дом Шарма раньше нужного, навсегда запомнил судный день казни, лишившей Западную Бенгалию управителей и надежды, запомнил, как играли желваки на высоких скулах Раджа Дубея и как не мигала Видия, когда первым упал замертво её муж. Им даже не позволили проститься, по горячим следам совершая суд, даже не дали в последний раз посмотреть в глаза родным, на чьи головы были надеты мешки.       Чёрная ненависть навсегда оплела их сердца в тот день. Пройдя круг Сансары, надежда вернётся к ним и управлять ими будет уже нечто большее, чем жажда свободы, но будущее наступит не скоро, а пока…       Пока дюжина раздавлена и посажена на цепь.       — Кай?       Камал, вышедший из кабинета навстречу гостю, застаёт того задумчиво стоящим у окна во двор. Кажется, они не виделись с дня казни, после которого за каждым была установлена слежка, только наследникам было не до тайных объединений — спасти бы лишённые опытного начальства дела, сберечь младших. В прямой спине Кайраса угадывается теперь всегда преследующее его напряжение.       — А я думал, — он тихо заговаривает, когда Камал подходит и встаёт рядом, — что они отозвали своих цепных псов.       Его взгляд безучастно скользит по вооружённому мушкетом англичанину, готовому в любую секунду нацелиться на окно, из которого за ним наблюдают.       — Рано для поблажек, — бросает Камал и косит взгляд на бледный профиль, молчанием приглашая продолжить диалог. Он перенёс казнь гораздо более стойко, чем его младшие товарищи, и знает, как сильно произошедшее подкосило Кайраса. Вопреки безупречному внешнему виду и манерам внутри него было пусто, как в радующей глаз красивой вазе.       — Да, — произносит одно слово Кайрас, погружённый в свои мысли, и снова молчит почти с минуту, прежде чем сказать наконец: — Как Амрита?       — Она в порядке, спасибо, что спросил, — мягко отвечает Камал, тут же возвращая вопрос, — а Деви?       Уголки губ Кайраса вздрагивают в неуверенной улыбке.       — Тоже. Я не просто так к тебе заехал, — он отрывает взгляд от окна и поднимает глаза на Камала, вскидывающего брови. — У меня для тебя подарок.       — В честь чего? — не может сдержать удивления Камал, ожидавший чего угодно, но не этого. Только теперь он обращает внимание на нечто под расшитой тканью в протянутой руке Кайраса.       Камал вытаскивает из завёрнутой ткани искусно украшенные короткие ножны с кинжалом внутри, чья рукоять с драгоценными камнями ярко переливается под солнечными лучами.              — Это… это должен был быть подарок после того, как мы…       «Победим».       — Я понял, — выдыхает Камал, увлечённый разглядыванием тонкой работы лучших мастеров Шарма. Кайрас прочищает горло, вздыхает шумнее обычного.       — Я заказал их ещё до восстания. Для тебя и… Басу, — фамилия соскальзывает с языка шипящей змеёй. О Доране в дюжине теперь упоминать не принято, будто он не существует. — Раз всё так обернулось, то пусть это будет благодарностью дома Шарма за твою доблестную службу. И за помощь и поддержку.       Кайрас всё же улыбается, искренне и с большим уважением к Камалу, который по сей день не бросает его одного против всех желающих разорвать на клочки наследие Шарма, воспользовавшись замешательством юного наследника, пока Кайрас мечется между шахтами и младшей сестрой. Пусть он ещё остаётся замкнут, но ни на секунду не забывает доброты Камала, больше многих желающего вернуть дюжине былое величие. Вытащив клинок, Камал коротко взмахивает им перед лицом, рисуя дугу, и ловко убирает обратно в ножны.       — Благодарю, господин Шарма. Это очень дорогой подарок, — Камал задумчиво проводит пальцем по инкрустированному в рукоять камню. — Но есть у меня подозрение, что у тебя ко мне ещё и просьба.       — Ты как всегда проницателен, — грустно усмехается Кайрас и складывает руки на груди, медля. — Ты знаешь, о чём попрошу.       — О встрече, — кривится Камал, растеряв всю доброжелательность. — А ты знаешь, что она невозможна.       — Может, уже возможна? — Кайрас, до того преувеличенно спокойный, смотрит вдруг так умоляюще, что Камал едва не отшатывается от неожиданности. — Прошло достаточно времени. Она может позволить, я уверен.       — Ох, Кай… — с ноткой раздражения вздыхает Камал, совершенно не желавший разговаривать с Видией Басу без весомого повода, а вымаливать у неё личную встречу с Дораном на весомость не тянет. Для Кайраса, безусловно, всё иначе, но их личные желания с недавних пор не имеют никакой ценности, если не несут пользы для всех.       Дёрнув занавеску, Камал отходит к диванам посреди гостиной, опускается в кресло, рукой указывая следующему за ним Кайрасу на соседнее свободное место, и утомлённо проводит ладонью по лицу.       — Кай, она не позволит. Его… отсутствие всё же её распоряжение. К тому же, — Камал смотрит мимолётно в серые глаза напротив, которые внимают ему с таким доверием, что в горле встаёт ком от необходимости произнести неприятное: — Готовится свадьба…       — Говоришь так, будто я должен от этой новости впасть в истерику, — снисходительно улыбается Кайрас после секундного молчания. — Что, брак может спасти положение?       Внутренне удивившись его реакции, Камал всё же расслабляет плечи, неопределённо взмахивает ладонью.       — На него есть определённые ставки. Но чудес не бывает, легко не будет.       — Чудес не бывает, — повторяет за ним Кайрас и снова замолкает.       Камал наблюдает исподлобья за прямой осанкой, опущенным на сцепленные пальцы задумчивым взглядом, сначала думает, что Шарма подозрительно тихий, потом вспоминает, что таким он и был в своём детстве, пока они не начали больше общаться с Дораном. Без него же Кайрас теперь походит на бледную копию себя прежнего, будто нет смысла проявлять лишние эмоции, если некому ими заразиться, вспыхнуть, поспорить с ним…       Но спокойный Кайрас отчего-то всё равно нравится Камалу. Если не знать о запретной страсти, о творившейся жестокости и пережитой боли, то любой примет его сейчас за невинного юношу, пока не заглянет в безжизненные глаза. Камал рассеянно ловит себя на мысли, что хотел бы вернуть во взгляд близкого друга жизненную искру. Всё впереди.       — Камал, — ладонь Кайраса вслед за произнесённым именем ложится поверх его запястья на подлокотнике, и Камал смотрит вопросительно в ответ, — прошу тебя. Мне некого больше попросить.       — Проси Дубеев.       — Смешно. Она только к тебе прислушается, — и это было правдой. — Я просто хочу передать его часть подарка.       — Отдай ей, всё будет передано в лучшем виде.       — Но…       Упрямство заставляет Камала отрицательно мотнуть головой, прежде чем озвучить очередной отказ, но Кайрас, смотря ему прямо в глаза, использует свой последний аргумент:       — Помоги мне отпустить его, — шепчет почти беззвучно и придвигается ближе, с мукой сводя брови. — Я не смог проститься с родителями. Если есть хотя бы крошечный шанс напоследок поговорить…       — Напоследок? — спрашивает Камал и хмурится. — Он же не к казни приговорён.       — Ими, — говорит об англичанах Кайрас, — приговорён. Если… Если что, я буду мучиться всю жизнь. Я не могу столько думать о нём и не могу не думать, — он сжимает запястье Камала. — Всего одна встреча. Больше ни о чём никогда не попрошу.       И когда Кайрас смотрит так жалобно, когда его глаза, ставшие ко всему равнодушными, блестят отчаянием, Камал больше не находит в себе сил сопротивляться. Ему бы следовало проявить твёрдость, но боги прокляли его знанием об их связи, потому что невозможно оставаться беспристрастным, когда речь идёт о близких друзьях.       — Хорошо.       Рука поверх его сжимается с силой, норовящей надломить кость, и Кайрас тут же отдёргивает ладонь, рассыпаясь в извинениях, на что Камал устало отмахивается.       — Будешь мне должен. Нет, — он усмехается одним уголком губ, — будете мне должны оба. Не списывай его со счетов так рано. Ещё всех нас переживёт.       На его последнее замечание Кайрас открывает было рот, но решает оставить свои мысли при себе и только благодарит за согласие, а Камал мысленно корит себя за неуместное ядовитое чувство ревности. Как засветились его глаза…

***

      Кайрас не удивляется, когда приходит в обозначенное место, где Видия скрывает от английских ищеек брата. Хочешь спрятать хорошо — спрячь на видном месте, так ведь? Храм в центре Калькутты, но не основной, не тот, где устраивают… устраивали жертвоприношения, мишень как раз достаточно неприметная: несмотря на всё случившееся, англичане снова давят из себя благородство и, покорив Западную Бенгалию, делают вид, что якобы не против местной религии, только всё пытаются ограничить её кривыми рамками своей христианской морали.       Почему боги отвернулись от них, не дали избавиться от гнёта, каково их провидение?       Смертным не понять, надо жить дальше, ждать и, возможно, господин Вайш прольёт позже свет на их недостатки, чем впали в немилость и как заслужить благословение обратно. От тяжёлого густого запаха благовоний Кайраса ведёт уже на входе. Он давно не посещал службы, наверное, последний раз был на ней ещё до восстания, а после не было времени и желания. Мелочность — человеческий порок, но сложно в разбитом состоянии одолеть свою ребяческую обиду на божественное равнодушие.       Всю службу он проводит, строго следуя обычаям, глубоко погружаясь в них и чувствуя знакомое тепло от единения. Всё же стоит приходить как положено, приучить и Деви, пока маленькая, потому что её юность пройдёт уже под их влиянием, а они непременно будут насаждать своё, пытаться понизить влияние и силу дюжины разрухой в головах будущего поколения. Кайрас непроизвольно вздрагивает от этой мысли.       Дорана на самой службе ожидаемо нет — его ищут, но некому помочь английским детективам и дипломатам с его поисками, никто ничего не знает. Палач с длинным списком повешенных на него военных преступлений исчез в ночь казни.       Когда всё заканчивается, к Кайрасу подходит молчаливая девадаси, в чьих внимательных глазах он читает немой вопрос «вы ли тот, кого положено проводить?». После его кивка она показывает идти за ней вглубь храма, и Кайрас думает мрачно, что Видия ради безопасности Дорана могла бы лишить языка, тогда болтать будет нечем. Проверить догадку не удаётся — девушка ни разу не открывает рот, только доводит его до нужной двери, не подняв ни разу глаз, ненадолго отходит в темноту коридора и приносит господину оставленное накануне: Кайрас не планировал привлекать внимание слежки оружием на поясе и его чудесным исчезновением после демонстративного посещения храма, потому благодарно принимает ножны, и девадаси спешит исчезнуть.       Кайрас не даёт себе задуматься и сразу толкает тяжёлую дверь, входя, чтобы тут же закрыть её, отрезать внешний мир от комнаты, где даже нет окон. По периметру стоят высокие подсвечники, в каждом из которых дрожит пламя свечей, являющих разукрашенные религиозными сюжетами стены и Дорана, полулежащего на кровати с книгой. Он даже не отрывается, скучающе переворачивая страницу, и только бросает в сторону вошедшего:       — Спасибо, но я не голоден.       — Мне уйти? — с улыбкой спрашивает Кайрас.       Пальцы Дорана застывают над срезом страниц, сам он резко оборачивается в неверии и смотрит на него так, словно видит бхута.       — Хорошо, что ты не голоден, — продолжает говорить Кайрас, нервно пытаясь заполнить громкое молчание своим голосом. — Потому что у меня ничего нет и, кажется, никто и не собирался…       Кивает на дверь, отвернувшись, и не успевает снова обернуться, как Доран настигает его в несколько пружинистых шагов и сжимает в тисках объятий до невозможности сделать вдох. Кайрас теряется на короткое мгновение, но тепло горячего родного тела заставляет обмякнуть, растаять, обнять в ответ. Шумно вдохнув его запах, Доран лишь слегка ослабляет хватку и отстраняется, с жадностью голодающего глядя в серые глаза. Сколько прошло времени? Недели, их трудно сосчитать.       — Нет, не чудится, — опережает его вопрос Кайрас, с той же жаждой рассматривая его тоже.       Светлые рубашка и штаны из простой ткани ни чуть не лишают главного воина дюжины достоинства, а сильное тело не сточить за короткий срок скудной пищей. На бледном из-за отсутствия достаточного солнечного света лице выделяется розовая полоса поперёк левого уцелевшего глаза. Кайрас помнит, как был оставлен этот шрам, заживавший мучительно долго и навсегда лишивший Дорана возможности быть неузнанным. Будто начертанное на лице клеймо, даже когда побледнеет со временем.       — Не так плохо я выгляжу, — закатывает глаза Доран и, ни на секунду не переставая касаться его, за плечи ведёт к постели. — А то ты будто сейчас расплачешься от одного моего вида. И что за ноша, без оружия даже в храм не ходишь?       Доран говорит непривычно много, и Кайрас, собираясь с мыслями, понимает, что болтливый он от одиночества.       — Помнишь, я говорил, что заказал кое-что, — они садятся, и он протягивает ножны с выкованным специально для Дорана кинжалом ему в руки. — Что ж, вручить, как хотелось, не вышло, но хотя бы так… Это мой подарок тебе.       Выражение лица Дорана меняется с любопытного на потерянное и сразу — отстранённое. Он хмурится, не касаясь протянутого, и спрашивает с внезапным раздражением:       — Что за жестокие шутки, за что мне дарить что-либо?       — Ох, просто возьми, — но Доран прячет руки, складывая на груди, и Кайрас остаётся с подарком в руках. — Почему ты сопротивляешься?       — Потому что никаких подарков я не заслужил, — враждебно щурится Доран, а широкие плечи опускаются под невидимым грузом.       — Кто их заслужил, если не ты, — удивляется Кайрас, кладя кинжал на свои колени и не отрывая взгляда от Дорана.       — За что? За трусость? Я был в шаге задушить наконец короля крыс, если бы не Камал…       — Вы бы погибли, — напоминает Кайрас, но Доран только цокает и отмахивается. — Это было бессмысленно, мы уже проиграли тогда. Ты послушался Камала и сохранил жизни наших братьев, когда их жертва уже была бы напрасна. И это ты, если забыл, лишил жизни большую часть их военачальников. Это достойно награды.       К его словам Доран совершенно равнодушен, потому что своё отступление и несвершившуюся казнь генерал-губернатора, а также все последующие события, считает личным провалом и ошибкой, хотя в глубине души знает, что мудрое решение Камала было верным, только признавать это не хочется. Тем более к своей жизни, как и к жизням их военных, он всегда относился только как к расходному материалу для достижения цели. И она не достигнута.       Кайрас, пользуясь его задумчивостью, всё же вкладывает ножны в ладонь Дорана и быстро сжимает его пальцы, чтобы не успел откинуть, с тихим шипением:       — Прими немедленно, иначе нанесёшь обиду всей семье Шарма до десятого колена.       — Ого, соколик, выпускаешь когти на беззащитного. Хорошо, раз ты угрожаешь… — с прорезавшимся весельем тянет Доран, в чей взгляд снова возвращается любопытство, и берётся наконец рассматривать кинжал, довольно отмечая: — Искуснейшая из ваших работ. Фиолетовый камень, в цвет Басу?       Не сдержавшись, Кайрас закатывает глаза и кивает, отчего улыбка Дорана становится шире.       — Приятно. Спасибо, Кай, — свободной рукой он берёт его ладонь в свою, подносит к губам для благодарного поцелуя и ухмыляется, поднимая взгляд на смутившегося Кайраса: — Право даже чувствую себя неловко в обносках рядом с тобой. Прекрасно выглядишь.       — Прекрати, — Кайрас пытается отнять руку, но Доран сжимает его пальцы сильнее, не отпуская. Всматриваясь в него так, словно пытается как следует запомнить лицо и каждую деталь.       — Раз Видия нарушила все свои условия и пустила тебя ко мне, то, вероятно, ты уже в курсе и про всё остальное…       — Только про свадьбу, — спокойно отвечает Кайрас и бросает взгляд на Дорана, но тот молчит, рассеянно поглаживая большим пальцем его костяшки. Хочет что-то сказать, а говорит другое:       — Не знаю, сколько у нас времени, но не думаю, что обсуждать меня интересно. Посадили в клетку, потом пересадят в другую. Ты и так всё узнаешь. Расскажи лучше, как ты?       — Я? — Кайрас озадаченно сводит брови, переваривая услышанное, и Доран бьёт дальше словами в то место, где точно станет больно.       — Видия сказала, ты достойно держался на казни. Теперь ты глава семьи Шарма, как справляешься? Как Деви?       — Я… — вновь повторяет Кайрас, совсем растерявшись от смены темы и вопросов Дорана. Камал мог спрашивать его о таком, но Басу? Без ехидства, подколов, обмена колкостями говорить с ним просто нормально о грузе новой жизни кажется странным.       — Ты-ты, — Доран наблюдает за ним с тем же странным внимательным выражением лица. — Наверное, тебе всё легко даётся, ты умный. И столько ты учился ради ваших шахт, не зря же?       Хмурясь, Кайрас смотрит на свою руку в его ладони, чувствует ненормальный такой привычный жар его тела, вспоминает вновь о шраме, за который всё еще испытывает вину, и думает, что если рассказать, поделиться, то ему… Ведь если что…       — С Деви всё хорошо, — начинает неспешно, — она и твои племянницы проводят много времени вместе, детям проще друг с другом, а я…       И он рассказывает откровенно о том, как ему до сих пор снится день казни родителей, как тяжело было первые дни без нормального сна, когда на него свалилась вся ответственность, как его поддерживает Камал, как неожиданно помогает Видия, которой тоже не просто, как оправляется после падения дюжина и с какой осторожностью все, включая его, смотрят в мрачное будущее. Доран слушает жадно, не пропуская ни одного слова, любуясь Кайрасом, то хмурящимся, то грустным, но не пускающим ни слезинки, то деловым, когда говорит о шахтах, то вновь спокойным и позволяющим себе улыбку, когда возвращается к рассказу о сестре.       Оба, не произнося того вслух, понимают, что всё, что у них было, больше не повторится. Ни друг с другом, ни с другими. Останется самой яркой страницей, которая однажды всё равно будет похоронена под сотней новых страниц, написанных судьбой. Худшее из возможного сбылось, жизнь повернула на чёрную полосу и гонит по ней во весь опор, а им остаётся держаться, чтобы не навредить себе ещё больше. Принимать болезненные решения. Смиряться с чужими решениями.       — Я ценю, что ты пришёл увидеться, — произносит сокровенное Доран, когда Кайрас собирается с тяжёлым сердцем уходить. Действительно, ведь он мог больше законно не интересоваться им и не подставляться под обострённое внимание англичан. Доран бы не обиделся и даже понял, хотя и ощутил бы, как опустела грудь.       — Я не мог иначе, — улыбается Кайрас дрогнувшими уголками пересохших губ. Искреннее признание Дорана без ребячества заставляет осознать, что он тоже повзрослел. — И не вздумай прощаться со мной. Мы ещё увидимся.       Он выпаливает слова резко, будто боится, что если не произнести их, то этому никогда не случиться. Доран, стиснув зубы, молчит, не зная, какой может дать ответ. Когда они увидятся? Сколько лет пройдёт, пока он будет по воле Видии скрываться в Клифаграми вдали от Калькутты, отрезанный от всей дюжины? Год? Пять лет? Десять? Может и вовсе пройти вся жизнь, тогда увидятся они уже в следующей…       — Когда ты приказываешь таким сексуальным тоном, — флиртует напоследок Доран, — я не смею ослушаться. Увидимся.       Стоя напротив, Кайрас вздыхает глубже от его слов, выдыхает, глазами бегая по его лицу и всё цепляясь взглядом за розовый шрам. Они оба знают — вероятность вновь встретиться так мала, что иные не стали бы даже рассчитывать, и только они, навсегда прощаясь, обещают вновь увидеться. Когда-то будут письма, будут официальные печати семей поверх, будут чернила, выведенные и растёртые по бумаге, чтобы стереть слишком личные слова, но никогда не будет прикосновений, взгляда глаза в глаза и звука голоса.       Не будет спаррингов, не будет утренних встреч в лесу, не будет битвы бок о бок, не будет переглядок на служениях в храмах, не будет пьянства с кувшином вина за закрытой дверью, не будет смеха, переходящего в стон.       — Береги себя, Доран, — последнее, что говорит Кайрас, позволяя себе только сжать его плечо, напряжённое до каменных мускулов.       — О, с твоим подарком, Кай, я всегда буду защищён, — усмехается Доран и произносит со всей серьёзностью: — Будь тоже осторожен, — на что Кайрас с улыбкой кивает.       «А я постараюсь беречь тебя. На расстоянии, как смогу», — проносится тоскливая мысль в голове Дорана, пока он вынужден смотреть, как его любимый птенчик уходит, и он не даёт себе остановить его, чтобы впиться поцелуем в сжатые упрямые губы, стиснуть закалённое в сражениях тело, в его руках превращающееся в воск. Хочется до покалывания в кончиках пальцев, но вместо своих желаний они оба выбирают долг.       Сокол улетает. Лев остаётся в клетке.