Wenn ich mir was wünschen dürfte

1940

Кафельная вереница безличного, бесстрастного унижения закончилась холодным душем, который остро пах дезинфицирующим средством. Затем новоприбывшим велели облачиться в выданные робы и вернуться к остаткам скромных пожитков. Непослушными от холода руками Генрих пытался натянуть свой пиджак поверх грубого полотнища робы, по которому даже гладкий подклад застревал, когда сальной гоготцой на него брызнул голос гауптшарфюрера: - Отличная курточка. А ну-ка дай сюда. Генрих растерянно протянул тому пиджак. Глаза гауптшарфюрера заблестели, когда он взялся за него. Внимательно осмотрел, помял ткань, принялся натягивать на себя, хотя пиджак был ему очевидно слишком узким и длинным. Послышался треск швов, и Генрих отвернулся. Пиджак был отцовский, и наблюдать за происходящим ему сейчас казалось ничем не лучше, чем если бы перед ним оскверняли саму могилу Рудольфа Шварцкопфа. Глуховатое шаркание других узников прорезал бодрый, заострившийся в кафельной камере стук сапог со свежими набойками. - Нарушаете, Таннер. Пункт шестнадцать дробь два распорядка об обработке нового контингента. Заключенные, не принадлежащие к низшим расам, имеют право оставлять при себе одежду кроме белья, а также головные уборы и обувь, пока данные предметы сохраняют свою функциональность. Генрих узнал голос — это был тот, что снимал на камеру. Осторожно, почти украдкой он посмотрел на него. Бархатный кинжал принадлежал высокому, с Генриха ростом унтерштурмфюреру в черной униформе, который, казалось, сошёл прямо с вездесущих плакатов министерства пропаганды. На вид ему едва ли было двадцать пять, но держался он со спокойной уверенностью старшего офицера. Голубые глаза его смотрели на гауптшарфюрера непроницаемым льдом. - Он же красный, разве они не недочеловеки у нас? - ухмыльнулся гауптшарфюрер, косясь на красный треугольник — редкое яркое пятно. - Его антропометрический листок скажет вам обратное, - холодно ответил унтерштурмфюрер, явно не оценив шутку, - вернуть заключенному предметы, разрешенные регламентом. Это приказ. Таннер обиженно скривился, бросил пиджак на пол и пошёл прочь. Генрих посмотрел ему вслед, обескураженный тем, как быстро с того слетела задиристость. - Заключенный, поднимите. Генрих послушно наклонился и, уткнув глаза в пол, пробормотал еле слышное “Спасибо”. Ответа не последовало. Когда он разогнулся обратно, теперь с пиджаком в руке, унтерштурмфюрер уже ушел, и Генрих, со страхом ожидавший встретиться с ним взглядом, встретил лишь его удаляющийся тонкий силуэт, затянутый в черное сукно. +++ Новоприбывших развели по баракам. Генрих, крепко прижимая к себе спасённый пиджак, оглядел пристанище. Оно было меньше общего барака в транзитнике – мест на 30, прикинул Генрих – и построено несколько более добротно. В углу даже стояла небольшая печка, по виду, однако, давно не бывшая в использовании. Царило некоторое оживление, так как был вечер и остальные заключённые возвращались с дневных работ. Когда конвойные пошли дальше, один из вернувшихся обратился к Генриху, протянув мозолистую руку: - О, новенький. Будем знакомы. Генрих растерянно поглядел на него, словно не совсем понимая происходящее. Тот от отсутствия реакции не смутился, но кивнул в сторону ближайших нар, на которые Генрих уже положил скудные пожитки: - Ты у меня соседом будешь, видать. Майер я. Георг-Фридрих. - Как Гендель, - пробормотал Генрих, глядя куда-то в сторону. Потом вдруг очнулся и пожал протянутую руку: - Шварцкопф. Генрих. Майер добродушно улыбнулся: - А ты из интеллигентов, Шварцкопф Генрих! Красный, значит? Ох недосмотрели офицеры, - он усмехнулся и ткнул на грязно-красную нашивку на собственной груди. - Как это? - слабо спросил Генрих, ничего не понимая. - Не селят тут вместе нашего брата, - пояснил Майер, - по разным баракам разводить пытаются, ну или по углам хотя бы. Объединяться мы горазды, видите ли, - добавил он тише и заговорщически подмигнул. Генрих промолчал, решив не раскрывать новому соседу, насколько опосредованной и случайной оказалась его связь с коммунизмом. Майер его обескуражил: посреди промозглого барака, в трухлявых башмаках и с морщинами тяжкого труда на ещё не старом лице, он тем не менее был почти весел, в его глазах плескался живой интерес, а приветственная хватка оказалась не на шутку крепче хватки самого Генриха. Всё его существо словно шло вразрез с окружавшим их тяготным и серым ужасом, и в спутанных мыслях Генриха совсем не вязалось, что этот человек мог здесь просуществовать дольше нескольких часов. - А вы здесь…сколько? - Сядем, - мягко предложил Майер. Они сели на нижнюю полать. - Два года, пять месяцев и двенадцать дней, - ответил Майер. Генрих беззвучно охнул. С минуту они сидели, наблюдая за слабым копошением вернувшихся в барак. Генрих заметил, что один из узников, ближе к холодной печке, крутит в пальцах папиросу. Несколько других косились на него с завистью и опаской. - Табак выдают? - спросил он, кивая в ту сторону. - Не рассчитывай, - махнул рукой Майер, - это для особенных. - Неужто остальные не отбирают? - Попробуй отбери! - усмехнулся Майер, - говорю же, для особенных, - он наклонился чуть ближе к Генриху, - крысок надо подкармливать, понимаш ли. Генрих похолодел. Промелькнул страх, что и сам Майер, весёлый и даже почти крепкий, может быть провокатором. Он поджал губы и понимающе кивнул, не решаясь что-то говорить. Майер, произнесший свои откровения весьма буднично, обратил внимание на вещи Генриха, лежащие рядом на настиле. Мозолистая рука аккуратно пощупала пиджак и скользнула обратно на колено к её владельцу, и Генрих немного расслабился от осознания, что на пальцах не было табачной желтизны. - Хорошая куртка у тебя, смотри береги! - сказал Майер, - спи в ней. А то упрут в ночи, и без всяких регламентов. - Спасибо. А то пытались уже умыкнуть, да. - А ты без присмотру не оставляй! - Да я не то…В руках она у меня была. А попросили. Изэтих. - Офицерики позарились, значит, - мрачно констатировал Майер, - видать, с жалованием похуже стало. Только чего это она всё ещё с тобой тогда, ежели офицер попросил? От вопроса на Генриха почему-то накатило странное чувство стыда, и он залепетал криво и тихо: - Там был гаупт, а потом пришёл обер, и регламент…Он всё о регламенте говорил, и гаупта ругал, что отдать мне надо…что имею право… В голове противно дребезжало воспоминание о голосе Таннера и его толстых руках, пытающихся натянуть на себя пиджак. - Интересно, - протянул Майер, - если из них кто уже наметил тебя на протекцию. Ты этого не чурайся. В нашем деле главное – выжить, на став для других зверем. Так что мой совет— Его речь прервал шум конвоя, ворвавшегося в барак. Майер вместе с другими заключенными машинально встал, вытянувшись насколько позволяли силы, причем Майер мгновенно померк, вся крепость и весёлость его существа куда-то улетучилась, и лицо его сделалось серо-землистым, как пол барака. Генрих последовал примеру и встал, помешкав секунду – в транзитном лагере таких правил не было. С места, где стояли Генрих и Майер, вход в барак было видно плохо – его искоса перегораживал ряд нар, а теперь ещё и ряд разномастных голов. Но когда из конвоя кто-то гаркнул номер заключённого, Генрих этот голос безошибочно узнал – хотя теперь бархата в нём почти не было, а была острая, непререкаемая сталь. Сквозь решето перекладин и нестройных людских шеренг он видел, как два охранника в серой униформе выводили из барака одного из заключенных, а за ними двигалась фигура в чёрном – двигалась так, что воображение само дорисовывало строгий стук сапог по кафелю или мрамору, хотя на земляном полу шаги были почти беззвучными. Когда надзиратели ушли, оцепенение с заключенных немного спало. - Бедняга Цинн, - блекло вздохнул Майер, садясь обратно. - Почему они его забрали? - спросил Генрих. - А чёрт его знает. Нам разве скажут? Этот, Вайс, он до мелочей охоч. Половине здешних офицеров только и надо, что шнапсу надраться и в теплое место присунуть. А этот нет, этот принципиальный. Пуговку на робе не до конца застегнёшь или картофельную очистку с кухни присвоишь – всё замечает, никому спуску не даёт, сволочь. Ладно другие, бывает, тоже придут на такое, ну, по морде съездят при всех, или коленом…На эмоциях вроде как. А этот спокойный всегда. И уводит провинившихся – мол, так по регламенту. Публичные избиения только на построении дозволены, говорит. Тьфу, лучше бы по-простому мутузил, как остальные. А так, говорят, примочки у него там всякие вроде врачебных, и черт знает что ещё…Возвращается после ночи человек, вроде живой, даже кости целы, ходит сам, а по лицу видишь – мертвый он. А могут и…Ну, не всегда возвращаются. Генрих сглотнул и, не поднимая взгляда от рукава пиджака, который теребил во время рассказа, сказал: - Это был он. С пиджаком. - Кто забрать пытался? - уточнил Майер. - Нет. Кто мне его отдал. Майер поднял брови, из-за чего морщины на его лбу сделались ещё глубже, и долго качал головой, прежде чем сказал: - Свой совет я тогда не договорил, и то к лучшему. Бояться надсмотрщиков – оно, конечно, позорно, но если кого из этих тварей и нужно бояться, так это унтерштурмфюрера Йоганна Вайса. +++

1955

Старый, богато украшенный лифт с вросшим в его угол лифтёром в красной ливрее долго грохотал свой путь до пятого этажа отеля. Берта покосилась на мужа, пустым взглядом уткнувшегося в мутно-металлическую дверь. - Ты очень бледен. - Я всегда бледен. - Лукавишь. Что не так? Генрих вздохнул и провёл рукой по своему лицу: - Пустяки. Мы давно не ели, надо это исправить. Они вышли на этаже. Короткие каблучки Берты застряли в густом ковре. - И как они только по этому тележки свои возят, - фыркнула она и глянула на часы, обвивавшие её широкое, почти мужское запястье, - репетиция уже через полчаса, поешь без меня. В отельном ресторане обещали ягнёнка. - Всё-то ты замечаешь, - хмыкнул Генрих, - без тебя в ресторан неохота. - Закажи в номер, в чем проблема. Эти двое, на стойке портье, вон с какой готовностью рапортовали, - усмехнулась Берта, - поди наперегонки побегут тебе подавать. - Твоими стараниями. Кто же не хочет быть на хорошем счету у знаменитой Берты Гольдблат, - Генрих на ходу поправил ей за ухо выбившуюся прядь густых волос, - но ты-то хоть после репетиции поешь? - А то как же. - Тогда лучше тебя и дождусь. Тебе эти ребятки всяко больше захотят услужить. Чего их попусту гонять… - Стесняешься? Можно подумать, ты первый раз в фешенебельном отеле, - улыбнулась Берта, открывая дверь в их номер, прошла вперёд, ловко минуя уже поставленные носильщиками чемоданы, и вдруг сморщилась: - О бооооже. - Что такое? - встрепенулся Генрих, которого чемоданы на подольше задержали у входа — ловкостью он не отличался, хоть на вид о том было и не сказать. - Похоже, они решили, что мы молодожены. Какая пошлость. Генрих шагнул к ней и увидел, что по внушительных размеров кровати были разбросаны лепестки роз. Он захихикал. - Могло быть и хуже — они могли так разбросать презервативы. - От презервативов есть польза. В отличие от цветов, - безапелляционно заявила Берта, залезая в один из чемоданов за нотами. - Фрау, вы так не романтичны, не могу поверить, что вы играете Шопена, - скокетничал Генрих и принялся собирать лепестки. - За такую безвкусицу Шопен первым бы расквасил придумщикам морду, - ответила Берта в тон игривости своего мужа, - всё, мне пора бежать! Она чмокнула Генриха в щёку и вылетела из номера. Как только за ней закрылась дверь, Генриху показалось, что из него вытащили батарейку. Он тяжело опустился на кровать, смял собранные лепестки и бросил на прикроватную тумбу. Лёгкость, вызванная общением с Бертой, всегда энергичной и решительной, рассеялась, а по загривку прокрался холод воспоминаний, остро-сладких, жутких и диких, упрятанных далеко, но так полностью и не вытравленных. И перед их диктатом долгие пятнадцать лет иной жизни поблекли, схлопнулись до белого карлика. Может, ему показалось, и это был вовсе не унтерштурмфюрер Вайс? Но разве мог он спутать этот голос? Голос, несколько бесконечных месяцев бывший его страхом и жизнью, смертью и восторгом — голос, выжженный в его памяти так, как только воспоминания юности могут. Да, за годы он стал немного ниже, но не потерял своего ядовитого мёда – даже наоборот. И этот поворот головы… Генрих видел его лишь мельком в закутке за стойкой, пока не убрал глаз, словно боясь получить ожог – но этот затылок, пусть и расцветший за годы пепельной проседью, он узнавал безошибочно. Генриху показалось, что стало очень трудно дышать, и он, несмотря на то, что его знобило, приоткрыл окно. Затем вернулся на кровать и прям поверх пиджака накинул на себя тяжёлое одеяло. Нет, это всё глупости, сказал он себе. Мало кого встретишь на этом тесном земном шаре. Они здесь всего на несколько дней, а потом Берта летит в Италию, и конечно же захочет, чтобы её сопровождал любимый муж, всё так и запланировано, билеты два месяца как куплены…Переждать, просто переждать, и дело с концом. И ни в коем случае не звонить в приёмную в ночную смену. Просто же? Просто. И не такое переживали. Если что вдруг понадобится, всегда можно самому сходить – на что же тебе дал Господь ноги, Генрих! А ещё лучше – поспать, пока с репетиции не вернётся Берта. Развесить её платья и хорошенько вздремнуть. А что тут телефон есть – так это мы и вовсе забудем. За такими мыслями, полусидя-полулёжа на краю кровати, смешно завернувшись в одеяло, Генрих убаюкивал себя в неглубокую, болезненную безо всякой простуды дремоту. Но откуда-то изнутри её слабую негу царапало то, чего нигде в его чаяниях быть не должно было. Девять вечера уже почти наступило. Вот-вот. Ещё чуточку, и ты позвони.