Дело о мягкости кошачьей шерсти

— Где это мы? — спрашивает Эдвин, оглядываясь вокруг.

ГДЕ-ТО В ОГРОМНОЙ ПЕЩЕРЕ У ПОДНОЖИЯ РАЗРУШЕННОГО ХРАМА

— Мне кажется, ты сам знаешь ответ на свой вопрос, — улыбается Томас. — Здесь никого не было уже долгое-долгое время. Он одет совершенно не для прогулок по древним заброшенным храмам: в кедах, неизменных белых гольфах, черной юбке (из-под которой змеится хвост, плавно покачиваясь из стороны в сторону) и синей рубашке с шелковым шейным платком, приколотым брошью. — Хорошо, — Эдвин педантично отряхивает пиджак от песка, который не может на нём осесть. — Зачем ты привёл нас в Шумерский зиккурат, ориентировочно, восьмого века до нашей эры? — Тринадцатого века до нашей эры, — поправляет его Томас, покачиваясь с пятки на носок. — Подумал, что тебе будет интересно. Магические огни, парящие рядом с ними, бросают блики на золотые стены храма. Не то чтобы Эдвин был знатоком шумерской цивилизации, но ему сложно припомнить хоть один народ, который стал бы так расточительно тратить золото. Эльдорадо не в счёт. — Архитектура действительно интересна, — говорит он сам себе, внимательно рассматривая главный вход. — О, я вообще не это имел ввиду, — фыркает Томас, а затем тянет Эдвина вглубь зиккурата. — Так, кому вообще предназначался этот храм? — спрашивает Эдвин, продолжая рассматривать многочисленные коридоры, украшенные золотом и бронзой. — Вот сейчас ты задаёшь правильные вопросы, Эдвин, — гордо хвалит Томас. — Немного терпения, и, я уверен, ты всё поймёшь. Он ведёт себя странно, ещё более странно, чем обычно, но Эдвин не успевает обдумать свою мысль, отвлёкшись на большую залу, в которую они, наконец, приходят. — Ого, — потрясённо выдыхает он. Один из блуждающих огней зажигает масляные лампы под потолком, озаряя огромные мозаики с изображением величественных фигур. Затаив дыхание, Эдвин разглядывает портреты мужчин и женщин, по паре на каждой стене. Их лица, строгие и прекрасные, постоянно меняются, не позволяя уловить черты. — Это Боги? — шёпотом спрашивает он, не отрывая глаз от образа темнокожей женщины в богатом плаще из кусочков обсидиана. Рядом с ней гордо стоит бледный мужчина с голубыми глазами-сапфирами, в таком же обсидиановом плаще, на подоле которого изображены серебряные звёзды. — Почти, — кивает Томас. — Это Бесконечные. Слово летит под потолок, разбиваясь о золотую лепнину. Эдвин потрясённо оборачивается к Коту. — Но ты говорил... — Что они опасны? Да, так и есть, — Томас избегает смотреть на Эдвина, отворачиваясь. — Но ещё они... Со вздохом он отходит к противоположной стене. Эдвин поднимает взгляд, и его давно мертвое сердце пропускает удар. Прекрасный, стройный мужчина в золотой одежде тянется к горбатой, полной женщине в серебряном платье. Алые рубины вокруг мужчины, превращаются в угли около женщины. Эдвину не нужно смотреть в расплывающееся лицо, чтобы знать, это он. Опасный незнакомец, появившийся на складе Томаса неделю назад. Ради развлечения? Предупреждения? Со скуки? — Это мой отец, — шепчет Томас, будто боится, что его подслушают. Даже Эдвин почти пропускает слова мимо ушей. — Что? — переспрашивает он, уставившись на Томаса. — Страсть из Бесконечных, — повторяет Томас, — мой отец. По сравнению с мозаикой Король кошек выглядит до ужаса маленьким, но когда он поднимает глаза (золотые глаза!), сложно не заметить, насколько он похож на Страсть своей ослепительной внешностью, манерой вздёргивать подбородок, расправлять плечи, смотреть с высока. Похож, но при этом отличается словно небо и летящий тебе в голову камень. Эдвин не может подобрать слов, впервые за последние... ну, за всю жизнь, наверное. Томас, Король кошек, древнее существо с девятью жизнями, сын одного из Бесконечных, племянник Смерти. И Страдания. Это никак не вяжется с Котом из Порт-Таундсенда. — Зачем ты привёл меня сюда? — спрашивает Эдвин, стараясь говорить как можно тише. Он опасливо шагает к Томасу, который, кажется, уже и сам пожалел, что они потревожили зиккурат. — Хотел познакомить тебя со своей семьёй, — отвечает Томас, глядя под ноги. — Не знаю, зачем, это показалось правильным. Остановившись напротив Томаса, на расстоянии вытянутой руки, Эдвин не знает что сказать. Доверие Кота такое огромное, всепоглощающее. Оно гораздо больше, чем Эдвин мог бы дать в ответ. — Я не достоин этого, — говорит он, отвечая на собственные мысли. Томас смеётся, качает головой, всё-таки поднимает глаза. — Ты достоин гораздо большего, Эдвин Пейн. Ты сам этого не знаешь, и, Боже, это так мило каждый раз. Поджав губы, Эдвин смотрит на этого привычного Кота, вернувшегося к неуместному флирту, который совершенно точно не работает. — Полагаю, у нас всегда будет противоположная точка зрения на этот вопрос, — вежливо подытоживает он. — Но я благодарен. Спасибо. Дёрнув уголком губ в подобии улыбки, Томас снова опускает взгляд. Возможно, это виновато Страдание, которое глядит сейчас на них из своего царства, пробуя на вкус все нотки отчаяния своего племянника. Или это вина Страсти, ожиданий которого Томас почему-то не оправдал. В любом случае, Эдвин больше не собирается позволять Томасу придаваться самобичеванию. — Ты расскажешь мне про остальных членов своей семьи? — спрашивает он, коснувшись руки Томаса. Тот позволяет ему утянуть себя обратно в центр залы, откуда они могут посмотреть на остальных Бесконечных. — Я знаю немного, — отвечает Томас. — Здесь Сумасшествие и Сокрушение, — он поворачивается к мозаике из меди и сердолика. Рыжеволосые мужчина и маленькая девушка будто горят в своих одеждах, раздираемые хаосом. Эдвин слышит в голове чей-то безумный смех, когда пытается разглядеть переменчивое лицо Сумасшествия. Её улыбка смутно знакома. Может быть потому, что сложно пережить Ад и не сойти с ума в какой-то мере. — А это Судьба, — отвлекает его Томас, шагая к разрушенной стене, на которой сохранилось лишь часть мозаики с рукой, опоясанной железной цепью. К чему она прикована, уже не разобрать. — Самый старший из всех. Они смотрят на зияющий проем, представляя, как мог выглядеть Судьба, если бы время не уничтожило его образ, пока Томас не отворачивается прочь. — Отец почему-то терпеть не может Сон, — он машет в сторону белокожего мужчины. — Так что я очень много времени проводил в Грёзе. — Ты... Шпионил? — предполагает Эдвин. — Да, но быстро понял, что это плохая идея, и перестал так рисковать. Сон очень мстительный. Очередное «Почему» замирает на губах Эдвина, когда он, наконец, понимает ответ. — Поместье Бёрджеса — неверяще шепчет он. — Колдун поймал Сон, поэтому на поместье пало проклятие. — Ты не оставишь в покое ни одну загадку, — фыркает Томас, закатив глаза. — Да, чокнутый старик хотел похитить Смерть, но что-то перепутал и получил её младшего брата. Эдвин снова поднимает взгляд на Смерть и Сон. Несмотря на то, что их детективное агентство, вроде бы официально признано Отделом потерянных душ и прятаться от Смерти больше не нужно, её образ всё равно пускает ледяные мурашки по мертвой коже Эдвина. Сон же, наоборот, кажется чем-то далеким, давно утерянным и чужим. — Как так вышло, что похищение Сна никак не отразилось на Мире? Сложив руки на груди, Томас морщится, искоса бросив взгляд на своего отца. — Ещё как отразилось. Грёза — царство Сна — было почти разрушено, я устал вылавливать оттуда своих кошек. Сны и кошмары разбежались по нашему миру. Бодрствующие не могли уснуть, а спящие не могли проснуться даже после смерти. — Дженни Ричардсон! — внезапно осеняет Эдвина. — Кто? — переспрашивает Томас. Но Эдвин, в голове которого встал на место потерянный кусочек пазла, не обращает на него внимания, делая круг по залу, вспоминая Дело двадцатилетней давности. — В две тысячи четвёртом к нам обратилась женщина, Роуз Ричардсон. Её дочь, Дженни, однажды уснула и не проснулась. Когда Роуз умерла, она хотела встретиться с Дженни, хотя бы после смерти, но оказалось, что призрак Дженни всё ещё спит, на том же самом месте, на котором она уснула, даже несмотря на то, что ее детскую комнату давно перестроили. — Вы разбудили её? — Да, — кивает Эдвин, — мы использовали заколдованный колокол. Но я так и не понял, из-за чего именно она уснула. — Значит, дело, наконец, закрыто, — мурлычет Томас, расплываясь в довольной улыбке. — Всегда хотел это сказать. Эдвин торжественно кивает.

ДЕЛО ЗАКРЫТО

Призрак и Король кошек идут по большой, непостижимой пустыне, наблюдая за звездным небом. — Я совсем забыл, насколько это красиво, — восхищается Эдвин, глядя в бесконечную черноту космоса. — Города убивают естественную красоту природы, — ворчит Томас, как будто ему когда-либо было дело до этой самой природы. Метеориты расчерчивают тьму, сгорая в атмосфере, ярче всего вспыхивая в последний момент своего существования. — Ты звучишь как старик, — фыркает Эдвин, то и дело стараясь успеть загадать Желание, но падающие звёзды умирают слишком быстро. — Ауч, — мягко толкнув его в бок, Томас тянется к его руке и переплетает пальцы. Улыбнувшись, Эдвин сжимает руку крепче. — Нико бы здесь понравилось. — В холодной пустыне, полной вездесущего песка? — с сарказмом спрашивает Томас, пиная бархан. После очень личного разговора о семье (а точнее о противостоянии Сна и его отца, которым не было дела до сопутствующего ущерба в виде страданий и смерти всех, кто случайно попал под руку), Томас слишком ощутимо покрылся колючками. — Тебе не нужно защищаться от меня, — говорит Эдвин, возможно, невпопад, но он точно знает, что Томас его поймёт. — И нет, ей бы понравилось побывать в золотом храме, созданном Человеком, а потом выйти к огромному небу, созданному Природой. — Насколько я знаю, небо создал Сон. Принц историй и бла бла бла, — снова занудствует Томас. Эдвин нежно впивается ногтями в тыльную сторону его ладони. «Я вижу, что ты ведёшь себя как засранец. Хватит». — Мне тоже здесь нравится, — как ни в чём не бывало продолжает он. Расцепив их руки, Томас обнимает его за талию и ластится, извиняюще прижимаясь щекой к плечу. Приобняв его в ответ, Эдвин быстро целует мягкие черные волосы, аккуратно уложенные гладкими волнами. Они продолжают свою прогулку в тишине и уединении. До открытого космоса им ближе, чем до людей. Живых и мёртвых. Эдвин понятия не имеет, сколько часов или минут абсолютного покоя им с Томасом осталось, но намерен ценить каждое мгновение. — Что будет, если ты однажды переродишься в одну из тех безволосых кошек? — спрашивает Эдвин, после долгого, уютного молчания, разглядывая созвездие Козерога. — Я утоплюсь, прежде чем меня кто-либо увидит, — моментально отвечает Томас со смертельной серьёзностью. Смех Эдвина взлетает к бесконечному небу. — Думаю, ты бы мне нравился даже лысым... — в конце концов размышляет он. — Тогда это настоящая любовь, — насмешливо фыркает Томас. Сбившись с шага, Эдвин останавливается, повернувшись к нему лицом, заглянув в золотые глаза. — Наверное... ты прав. Шутка явно вышла из-под контроля. Заломив брови, Томас смотрит на Эдвина неожиданно крайне уязвимо. — Правда? — робко спрашивает он, будто не в силах поверить, что может заслужить чью-то любовь. Эдвин медленно наклоняется вперёд, позволяя Томасу отвернутся, в случае чего; а затем его губы мягко касаются крохотного шрама над верхней губой Короля кошек. — Правда, — шепчет Эдвин в поцелуй, — я... люблю тебя. Не открывая глаз, Томас сцеловывает эти слова с его губ и счастливо улыбается, сияя ярче, чем звёзды.

***

Ветер свищет где-то за пределами их маленького иглу, злобно разбиваясь о лёд снова и снова. Три крошечные фигурки, сидят вокруг огня, стараясь согреться. — Я думаю, Госпожа тебе понравится, — говорит Литти, нетерпеливо ёрзая на месте. — У вас с ней много общего. Будто в ответ на ее слова, метель вдруг стихает. Снег громко хрустит под лёгкими шагами. — Ох, КаК жЕ дАлЕкО вЫ зАбРаЛиСь. эТо вЕдь нАсТоЯщИй сНеЖнЫй шАр!— хихикают снаружи, прежде чем на вход в иглу падает чья-то тень. Их гостья наклоняется вперёд, то и дело фыркая и бормоча себе под нос небылицы. Первым делом внутри появляются её буйные рыжие волосы, пылающие сильнее скромного костра. — нУ, ВоТ, я и ЗдЕсЬ, — восклицает гостья, усевшись между эльфами, после чего смотрит на Нико серьёзными голубыми глазами. Один зрачок значительно больше другого. — БлИзНеЦы нАшЛи сЕбЕ ИгРуШкИ. я тОже ХоЧу. Ты БуДеШь мОеЙ пОдРуГоЙ? Эльфы синхронно задерживают дыхание, ожидая ответа. Нико осторожно вынимает ладонь из теплой варежки и протягивает навстречу странной гостье. — Буду, — улыбается она, потому что у каждого должен быть друг. Сумасшествие пожимает протянутую руку своей тощей ладошкой с обломанными ногтями и зеркалит счастливую улыбку Нико, добавляя в неё немножко привычного безумия.