Свободное падение (Серия: Змий; Часть 2)

"...Cares you know not, therefore sleep While over you a watch I'll keep Sleep pretty darling, do not cry And I will sing a lullaby..." (…Забот ты не знаешь, поэтому спи, Твой сон я буду охранять Не плачь, сокровище мое, поспи Я колыбельную спою тебе…)* Тихая, хриплая мелодия льется над укутанной темной шалью ночи комнатой. Ее успокаивающие, убаюкивающие звуки предназначены только для ушей маленького мальчика, беспокойно спящего на запасной кушетке, которую две ночи тому назад по его просьбе принесли и поставили ему в комнату.   Возможно, это не совсем соответствовало приличиям, но, будь он проклят, если, после всего, что произошло, после того как его драгоценного ребенка под дулом пистолета утащили из собственного дома, он в обозримом будущем выпустит Уорлока из виду.  Сам Эзра последние несколько ночей вовсе не спал. Каждый раз, когда он пробовал сомкнуть глаза, перед его мысленным взором представала запачканная кровью одежда Уорлока и расслабленное в беспамятстве, мертвенно-бледное лицо человека, спасшего жизнь его сыну; человека, которого его заставили оставить там в горах, без сознания, истекающим кровью. Поэтому он решил просто махнуть на сон и проводить ночи, сидя рядом с Уорлоком и пытаясь делать все возможное, чтобы успокоить его беспокойный сон, отгонять от него монстров. Последние ноты песни тают в пронизывающей тишине, и Эзра протягивает к сыну руку, нежно проводит пальцами по разметанным по подушке черным локонам.  Натягивает повыше запутавшееся вокруг талии Уорлока одеяло, аккуратно окутывая им плечи мальчика, чтобы уберечь его от ночной прохлады.  Уорлок ворочается во сне, зарываясь глубже под одеяло. Тихонько хнычет, все еще преследуемый кошмарами, которые отказываются его отпускать. Эзра наклоняется ближе, легонько целует его в лоб.  – Спи, малыш, – шепчет он, поглаживая пальцами спутанные темные волосы, – спи….  Проходит немного времени, и он наконец выпрямляется, удостоверившись, что сон его сынишки, по крайней мере на данный момент, ничто больше не тревожит. Он встает; потягивается, чтобы размять ноющие мышцы. Взгляд его сам собой тянется к окну, к тусклой полоске лунного света, проникающей сквозь открытые шторы и расползающейся маленькой бледной лужицей по темному деревянному полу. Ему вдруг отчаянно, абсурдно хочется, чтобы на его подоконнике в этот самый момент возник знакомый темный силуэт, чтобы он уселся в этой своей слегка вызывающей позе, которую Эзра уже так привык видеть, чтобы улыбнулся своей самоуверенной, заразительной улыбкой….     Он ничего не слышал о Змие с той самой ночи. Не видел, чтобы он скакал где-нибудь на своем коне. Не видел и Кроули тоже, если уж на то пошло.  Он ездил на ранчо Кроули этим утром под предлогом того, что ему нужно было попросить у гасиендадо порекомендовать ему хорошую экономку.  К его разочарованию (и все растущему беспокойству), Кроули дома не было. Вместо него к нему вышла Марджори, которая передала ему, что молодой гасиендадо два дня тому назад отправился кататься верхом в долину рядом с горным перевалом, и его лошадь, похоже, сбросила его с седла. Анафема и Эрик отправились вчера на его поиски, сказала она, но они с патроном еще не вернулись. Как прикрытие, эта история была не самой плохой, и, хотя Марджори выглядела по-настоящему обеспокоенной, если она и знала хоть что-нибудь о подлинных обстоятельствах, связанных с исчезновением ее патрона, то виду не показала.  И Эзра, который прекрасно знал, в каком состоянии находился его друг, когда он ушел от него, вернулся в казарму лишь слегка обнадеженный мыслью о том, что Эрик все же поехал к Кроули и занялся его ранами.  Но он все еще не имел ни малейшего понятия о том, получилось ли у Эрика спасти его, жив Кроули или нет. И это неведение пугало его больше, чем он готов был признать.   Эзра огорченно вздыхает. Подходит к открытой щели окна, залитой лунным светом. Тщательно обводит взглядом обманчиво мирную мглу казарменного двора. Он знает, что солдаты его все на взводе. Из-за убийства богатого ранчеро прямо у них под носом в одной из их же тюремных камер, в сочетании с исчезновением одного из них после обвинения в причастности к тому самому убийству, и еле сдерживаемой ярости, с которой Эзра допрашивал каждого из них об их местонахождении в ночь убийства, каждый из уланов чувствовал себя не в своей тарелке.  И Эзра прекрасно понимает, что ситуация не улучшится, пока Морнингштерн будет продолжать уходить от закона, и пока судьба Кроули остается неизвестной.  Ночную тишину разрывает вдруг топот несущихся копыт за стенами казармы, и на какой-то миг в груди у Эзры пуганой птицей начинает трепетать надежда.  Он оживляется, напрягая слух. Ждет. Потому что час уже поздний, а Эзра знает только одного человека, который любит вот так вот разъезжать по ночам.  Но топот копыт слишком громок для бесшумного появления, которым обычно славится Змий, слишком неуклюже тороплив.  И Эзра знает, знает еще до того, как часовой открывает ворота в ответ на настойчивый, взволнованный стук чьих-то кулаков, что ждет он зря. Он вновь разочарованно вздыхает, собираясь уже отойти от окна, чтобы проверить, не разбудил ли этот грохот Уорлока, как взгляд его падает на их ночного гостя, и он застывает как вкопанный.  Потому что это Эрик. Эрик!  Непривычно потрепанный и запыхавшийся, как человек, который долго и быстро несся в седле. И даже с такого расстояния Эзре видно, что он выглядит потрясенным, расстроенным даже. И тревога, медленно растущая внутри него эти последние несколько дней, внезапно перерастает в самый настоящий страх. – Сержант Пульцифер! – орет новоприбывший. Голос его напряжен от усталости, но все еще достаточно громок, чтобы разнестись по всей казарме. – Прошу вас, мне нужно поговорить с сержантом Пульцифером. Это очень важно. Из окна Эзра видит, как Ньютон Пульцифер спешит через двор к врачу; слышит его пронизанный тревогой вопрос. – Эрик? Что ты здесь делаешь? А потом Эзра, бросив быстрый взгляд на своего все еще спящего сына, и сам бежит на улицу. Он хватает стоящий за дверью фонарь и торопится к воротам. В голове беспокойным роем кружатся догадки о том, что может означать появление здесь посреди ночи одного из слуг Кроули. А, подбежав, в ужасе замирает, когда свет его фонаря падает на одежду врача, на расплывшиеся по ней огромные красновато-бурые пятна. Во рту становится до боли сухо. И Эзре страшно задать тревожащий его вопрос. Пульцифер, однако, спрашивать не боится. – Что происходит, Эрик? – Голос его резкий, дрожащий от рвущегося наружу напряжения. Эрик не отвечает. Бросает настороженный взгляд в сторону Эзры. И Эзру это откровенно бесит. О, он понимает, что существует необходимость быть осмотрительным в присутствии часового и других любопытных глаз, конечно, понимает. Даже если Сандальфона здесь больше нет, нет и никаких гарантий того, что длинные лапы Морнингштерна не заманили в свои сети кого-нибудь из других уланов. Но, черт побери, после всего, что произошло, он считает, что все же заслужил немного больше доверия.  – Сержант, отведите своего гостя ко мне в кабинет, сейчас же! – рявкает он и, не дав ни одному из них возможности ответить, раздраженно удаляется обратно к себе, уверенный, что они оба последуют за ним.  Они его не разочаровывают. – Ну-с, доктор Легион…, – начинает он как только за его двумя гостями закрывается дверь, наблюдая, прищурившись, за тем, как врач неловко переминается с ноги на ногу, чуть ли не подпрыгивая в нервном нетерпении. Здесь в хорошо освещенном кабинете внешний вид Эрика еще больше шокирует взгляд. Обычно невозмутимого, отчужденного ученого и след простыл. Стоящий перед ним сейчас человек выглядит чрезвычайно взволнованным – бледная, потрепанная копия того Эрика, которого он знает.  Его ранее безупречно отутюженная одежда помята и запачкана кровью; теребящие подол покрытого пылью пиджака пальцы слегка подрагивают, и Эзра сглатывает очередной тревожный комок, заметив, что под ногтями у Эрика тоже забилась кровь.     – … Не желаете ли вы поведать мне, что привело вас сюда в такой час? Эрик нервно стреляет взглядом в сторону сержанта. – Прошу прощения, команданте, – бормочет он, – но это… эм… внутреннее, семейное дело. Я правда не думаю, что…. Эзра прерывает его взмахом руки, не упуская из виду то, как напрягается Пульцифер при слове «семейное», как тревожно сжимаются его губы.  Все эти чертовы секреты – нет на них сейчас времени. Эзра готов был отойти в сторону, дать Кроули время самому во всем ему признаться, когда и как тот захочет; готов был пойти по пути разума, не обращая внимания на зов своего сердца.  Но теперь уже нет, хватит. Он и так потратил слишком много времени, поступая разумно. И он решает бросить эту чертову разумность на ветер.      – Послушайте, – едва ли не рычит он, пронзив врача таким гневным, пристальным взглядом, что тот отшатывается от него, широко распахнув глаза. – Я понимаю ваше нежелание обсуждать личность вашего патрона за его спиной, но, учитывая ваше появление здесь, я полагаю, что время осторожничать уже давным-давно прошло.    Он делает глубокий вдох, бросает взгляд на сержанта, который смотрит на него пристальным, мрачным и настороженным взглядом.  И Эзра делает прыжок веры. – Я знаю про Кроули. – Что конкретно вы знаете, команданте? – Голос у Пульцифера напряженный и тщательно, тщательно контролируемый, а вид такой, будто он готов в любой момент броситься в драку.  Это действует Эзре на нервы. Он делает шаг ближе к сержанту; крепко сжимает кулаки, изо всех сил пытаясь не сорваться. – Я не идиот, сержант, – выплевывает он. – И я считаю, что достаточно хорошо разбираюсь в людях.  Дон Антонио, конечно, хороший актер, спору нет. На редкость хороший. Бог знает, он сумел одурачить почти всех в этом пуэбло. И меня в том числе, по крайней мере какое-то время, но…. Он замолкает, прикусив губу. Сердце сжимается еще сильнее, а в памяти всплывает тот злополучный момент, здесь же в его кабинете, когда он понял, кто стоит перед ним, понял, чье лицо прячется за полоской черной ткани.  Он вспоминает глаза Змия – те необычные, завораживающие омуты теплого, жидкого золота, в которых отражалась такая глубокая, такая знакомая боль, что от стремительности и внезапности осознания того, кто перед ним, у него буквально перехватило дыхание. Вспоминает накатившее вместе с этим осознанием чувство вины и беспомощную злость на собственную нелепую слепоту, не позволившую ему увидеть то, что все эти месяцы вертелось у него прямо перед носом.   Ох, он должен был догадаться намного раньше, должен был давно уже все понять. Может тогда он смог бы все это предотвратить.     – Послушайте, я знаю, что вы хотите защитить его. Я это прекрасно понимаю, окей? –  Он безбоязненно, открыто встречает настороженный, испытующий взгляд сержанта. Не уклоняется, не пытается отвести глаза. – Но вы должны понять…. Этот человек… он рисковал своей жизнью, чтобы спасти моего сына. Моего малыша.  И последний раз, когда я его видел, он лежал на горной тропе, истекая кровью. – Он резко, рвано вдыхает.  – Я знаю, что Эрик поехал к перевалу Кахуэнга, чтобы помочь ему, и я знаю, что что-то наверно пошло не так, потому что он сейчас здесь, весь испачканный в крови эль Сиерпе, и я… да будь я проклят, если я буду оставаться в стороне только потому что меня официально…, – он сердито выводит пальцами кавычки в воздухе, – …не посвятили в клуб доверенных лиц Кроулиного альтер-эго. – Это не его.   – Что? – Он резко поворачивает голову к Эрику. Хмурится в попытке понять еле слышно произнесенные слова. – Не его… что? – Кровь. – Эрик неуклюже склоняет голову, окидывая взглядом кровавые пятна на своей одежде. – Она не дона Антонио. Эзра хлопает глазами. Мысли несутся с сумасшедшей скоростью в попытке понять смысл сказанных Эриком слов. – Но вы же были там с ним, – оцепенело бормочет он. – Марджори сказала мне, что вы…. – Я и правда выезжал на перевал Кахуэнга, чтобы обработать раны дона Антонио, – подтверждающе кивает Эрик, с озабоченным видом поджимая губы. – Он был действительно в очень плохом состоянии. Но я сумел воспользоваться новой методикой, о которой я прочел в…. – Доктор! – Эзра обрывает его, нетерпеливо махнув рукой. – Ближе к делу, прошу вас. Врач вздрагивает от громкого окрика. Одаривает Эзру настороженным, хмурым взглядом. – Мы вернулись в гасиенду сегодня вечером. Я, конечно, был против такой ранней поездки. Дон Антонио потерял много крови, и его восстановительный период был совершенно недостаточным.  Но патрон настаивал, что его длительное отсутствие на людях вызовет подозрения.  – Эрик тяжело вздыхает, бросает почему-то извиняющийся взгляд на Пульцифера. – Боюсь, что он оказался прав. Он переводит взгляд с Пульцифера на Эзру и обратно, нервно теребит окровавленный подол своего пиджака.  – Я пошел, чтобы собрать все необходимое для того, чтобы сменить повязку на ранах патрона, как вдруг я услышал звук выстрела, – тихо говорит он.  – Когда я прибежал обратно…. Там были люди… люди дона Люция. Они должно быть каким-то образом выследили нас….  – Он замолкает, морщась от какого-то воспоминания.  – Они хотели доставить дона Антонио сеньору Морнингштерну, – хрипло выдавливает он из себя, – и они стреляли в сеньориту Гаджет за то, что она попыталась остановить их. – Она…. – Пульцифер судорожно сглатывает. Делает шаг вперед, хватая менее высокого мужчину за плечи, добела впиваясь пальцами в толстую коричневую ткань. – Ана мертва? Эрик мотает головой, морщась от его хватки. – Ей очень повезло, сеньор, – уверяет он, неуклюже похлопывая сержанта по руке.  – Эти люди, они выстрелили ей в голову, но пуля всего лишь задела ее череп, а внутрь не прошла. – Так значит она…. – С ней все будет в порядке, – подтверждает Эрик и позволяет себе легонько улыбнуться в попытке обнадежить сержанта. – Она еще не приходила в сознание, а когда очнется, будет иметь дело с той еще головной болью, но она будет в полном порядке. Из горла сержанта вырывается придушенный всхлип, и Эзра бросается вперед, чтобы поддержать его, когда тот, закрыв на мгновение глаза, пошатывается и начинает оседать под весом облегчения. – А Кроули? – немного резко спрашивает Эзра. Он безумно боится услышать ответ на свой вопрос, но ему нужно, необходимо его знать.     Потому что, если повезло Анафеме, может повезло и Кроули тоже. Может быть, за него вступились слуги. Может быть, ему удалось вырваться. Он ведь Змий, как никак. Врач вновь переводит взгляд на Эзру, и Эзра чувствует, как у него падает сердце.  Смесь тревоги и сожаления, которые он видит в карих глазах, холодным каскадом обрушивается на крохотный уголек осмеявшейся затеплиться в нем надежды.  – Эти люди сказали дону Антонио, что, если он с ними не пойдет, они пристрелят еще кого-нибудь, – мрачно отвечает Эрик, подтверждая худшие опасения Эзры.  – Ясно, – выдыхает Эзра. Отчаяние диким пожаром вспыхивает в груди.  Потому что, ну конечно же. Конечно же, черт возьми! Нет лучше способа заставить Кроули подчиняться, чем пригрозить тем, кто ему дорог.  Он стискивает зубы. Быстрым, решительным шагом подходит к своему столу, хватает пистолет и шпагу.  – Тогда пойдемте, – говорит он, резкими, четкими движениями поправляя ремень с ножнами, подгоняемый срочностью и страхом.  – Эрик, вы оставайтесь здесь с Уорлоком. – Он кивает в сторону своей комнаты. – Не подпускайте к нему никого, еще раз повторяю - никого, пока я не вернусь. Это ясно? Только Эрик не двигается с места. Наоборот, почему-то делает шаг назад и бросает до странного умоляющий взгляд на сержанта.  – Боюсь, все не так просто, команданте, – осмеливается он, боязливо поглядывая на эфес шпаги и сжимающие его, побелевшие от напряжения пальцы Эзры. – Эти люди… они не просто дона Антонио повели к дону Люцию. Они повели к нему эль Сиерпе.   Эзра недоуменно таращится на него. Потому что, конечно, они повели туда эль Сиерпе. Кроули и есть эль Сиерпе.  Тем более, им нужно как можно скорее вызволить его из грязных лап Морнингштерна.   Пульцифер, в отличие от него, прекрасно все понял.    – Они заставили его одеться соответствующим образом, не так ли? – тихо спрашивает он и обеспокоенно поджимает губы, получив в ответ утвердительный кивок от Эрика.   – Вы, как команданте этого пуэбло, обязаны соблюдать закон, – говорит он, вновь поворачиваясь к Эзре. – А это…, – он многозначительно кивает в сторону висящего на стене рядом с дверью в кабинет плаката, оповещающего о розыске бандита в маске и обещающего награду в 2000 песо за его поимку живым или мертвым, – … и есть закон. Если вы пойдете сейчас с нами, капитан, вам, возможно придется….  – Сержант не договаривает свою фразу, но смысл ее и так ясен, и в голубых глазах его читается сожаление.     Эзра стискивает зубы. Сильно. До боли, которая острой вспышкой проносится от челюстей до самых висков.   – Вы не сможете один помочь ему, сержант, – резко выплевывает он, одергивая подол своей формы, чтобы разгладить несуществующие морщинки.  – Более того, я почти уверен, что нам нужно будет захватить с собой еще несколько хороших уланов. – Он снимает с вешалки шляпу, нахлобучивает ее на голову. –  Самое главное сейчас — это вернуть Кроули живым, – мрачно добавляет он. – Вторую проблему будем решать, когда разберемся с первой.