Свободное падение (Серия: Змий; Часть 2)

К тому времени, когда он бросает наконец попытки уснуть, на ночном небе уже давно в зените светит луна. Бесполезны они, попытки эти, в любом случае. Потому что мысли его полны тревоги по поводу того, что может происходить сейчас за пределами окутанных тьмой стенами его гасиенды.  И он все равно не сможет заснуть, пока не услышит характерный топот копыт, оповещающий о возвращении его друзей. Пока не будет знать, что они в безопасности. Он медленно садится на кровати, изо всех сил стараясь подавить сорвавшийся при этом с губ стон боли. Ждет пару минут, прежде чем вновь начать двигаться.  В гасиенде тихо; час уже поздний, и все жильцы ее давно спят. Но он все равно не хочет рисковать, не хочет ненароком разбудить кого-нибудь. Бог знает, им всем нужен покой. Он делает глубокий вдох, осторожно обхватывает рукой ноющий живот и отталкивается от кровати, чтобы встать. Комната вокруг него кружит и качается, пол едва не уходит из-под ватных ног. И он ахает от неожиданности. Судорожно хватается за столбик кровати и виснет на нем, стиснув зубы от подступающей к горлу тошноты и крепко зажмурившись от накатившего на него зверской волной головокружения.  В этом, конечно, нет ничего удивительного. Он не готов к такому. Он все еще слишком слаб, его все еще немного лихорадит. У него все еще слишком кружится голова, чтобы долго стоять.  Он это знает. Ему то же самое говорил как его неизменно преданный врач, так и удушающе заботливые родные и друзья.     Но он не может больше оставаться в постели. И не только потому, что от столь длительного бездействия начинает сходить с ума. Нет. А потому что некоторые из тех самых друзей прямо сейчас где-то там в ночи подвергают себя опасности, чтобы продолжить защищать жителей этого пуэбло, продолжить дело, начатое эль Сиерпе. А он сидит здесь дома, в безопасности, бесполезный, как пистолет без спускового крючка.     Да, задача его теперь стала легче, потому как новый губернатор, судя по всему, приветствует помощь эль Сиерпе с поддержанием правосудия в пуэбло и его окрестностях, и солдаты уже больше не представляют угрозы.   Но работа Змия все еще опасна, бандиты в этих краях все еще вооружены, и его друзья все еще рискуют своими жизнями! И он не может так, не может спокойно сидеть и ждать новостей. Ему нужно двигаться, нужно восстановить хоть толику контроля над своей жизнью.  И единственный для него сейчас способ сделать это; единственное, что может успокоить его потрепанные нервы, стоит сейчас в небольшом загоне в пещере позади дома.      И именно там ему и нужно быть. Проходит как минимум несколько минут, прежде чем он чувствует себя достаточно устойчивым, чтобы отпустить столбик кровати и болезненно-медленной, шаркающей походкой направиться к дальней стене. Он тяжело облокачивается на холодный кирпич каминной облицовки; пальцами левой руки на ощупь нашаривает сбоку небольшой скрытый рычажок. Потайная панель послушно отодвигается в сторону, открывая взору темный проход, и Кроули слабо улыбается, вдыхая ударивший в ноздри знакомый затхлый запах.  Он соскучился по этому.  Черт, как он по этому соскучился.  Он выпрямляется, хватает стоящий на каминной полке фонарь и ступает в проход. Лестница кажется почему-то намного длиннее и круче, чем ему помнится, и, спускаясь по ней вниз, он дважды чуть не падает несмотря на то, что движется он со скоростью черепахи и тщательно старается держаться как можно ближе к стене, чтобы опереться на нее по мере надобности.   К тому моменту, как он добирается наконец до пещеры, он совершенно измотан; негнущиеся, ватные ноги дрожат от напряжения. Еще один шаг, и ноги вовсе отказываются его слушаться, и он едва успевает выставить руку, чтобы ухватиться за стену и замедлить свое неизбежное падение.  В результате он полусваливается-полусползает на пол и долгое, долгое время остается сидеть там, закрыв глаза и тяжело дыша сквозь вспышку боли от разбередившего еще незалеченные раны удара.  Из дальнего угла пещеры до него доносится тихое и немного жалобное ржание, и он тут же поднимает голову, забыв о собственном дискомфорте. Улыбается в предвкушении встречи, болезненно отталкиваясь от пола.      – Иду, девочка моя. Медленно, еле передвигая ноги, он направляется к загону, на всякий случай выставив руку вперед, чтобы иметь возможность ухватиться за что-нибудь, если ноги вновь ему откажут.   Он добирается до него, с грехом пополам. Спотыкается и чуть не падает, отчаянно хватаясь за деревянный забор загона, в котором стоит его черная кобыла.  И держится что есть силы.  Мягкий бархатный нос нежно тыкается ему в шею, теплое дыхание щекочет кожу.  И он отпускает свою деревянную опору, обхватывает обеими руками шелковистую, гладкую шею Бентли, утыкается в нее лбом, и на мгновение облегченно закрывает глаза.  Устало, ласково улыбается, когда лошадь вновь тихо и немного жалобно ржет у него над ухом.   – Соскучилась по мне, да? – выдыхает он и с легкостью признается: – Я тоже по тебе соскучился. – Он слегка отстраняется, наклоняет голову, чтобы поймать взгляд Бентли. – Как насчет небольшой прогулки, а, девочка моя?  Давненько мы с тобой не катались. Бентли согласно кивает, осторожно, чтобы не сместить хватку Кроули, и от выражения такого явного энтузиазма из уст Кроули вырывается легкий, искренний смех.  Он соскучился по этому, ох, как он по этому соскучился. – Неужели ты так мало уважаешь труд Эрика, что тебе так не терпится разрушить его? Голос Беаты – возмущенный и полный напряжения – заставляет его вздрогнуть, и он резко оборачивается, отпуская при этом шею Бентли.  И ахает, судорожно цепляясь за опору забора, когда ноги его, дрогнув, подгибаются. Беата в мгновение ока оказывается рядом, одной рукой хватая его под локоть, другой удерживая за талию.  – Ну зачем ты так делаешь? – обвиняюще говорит она, но в голосе ее больше нет прежнего яростного пыла; в потемневших глазах – лишь неприкрытая тревога.   – Почему настаиваешь на том, чтобы подвергать себя еще большей опасности?  Я… я смотрела, как ты умираешь… снова и снова…. Я сидела рядом с тобой, когда ты был так болен, когда у тебя был такой… такой жар, что я думала ты…. – Она захлебывается словом; голос срывается на сдавленный всхлип, который она глушит, уткнувшись лицом в мятую ткань его рубашки.  – Я не могу… не переживу, если потеряю тебя. Кроули зажмуривает глаза в ответ на эту тихую, омытую слезами мольбу. Проглатывает слова оправдания, кажущиеся теперь такими неадекватными, такими неприемлемыми ввиду расстройства сестры. Он осторожно отпускает забор. Обнимает обеими руками сестру.  В ответ Беата только глубже зарывается ему в грудь, цепляясь за него, как цепляется утопающий за швыряемый волнами обломок кораблекрушения, и Кроули осторожно, бережно усиливает объятия, прижимая ее к себе. – Ты не потеряешь меня, керида, – клянется он, оставляя легкий, нежный поцелуй на ее макушке. – Я клянусь тебе, что совершенно не намерен умирать в ближайшем будущем. Ты еще успеешь от меня устать.      Беата влажно фыркает ему в рубашку. Поднимает голову, ловя его взгляд.  – Ты нездоров, – возражает она, отвечая на его неудачную попытку пошутить неподдельной, искренней тревогой. – Почему ты здесь… с Бентли? Что…. – Я не мог больше оставаться в постели, Беата, – оправдывается Кроули, мягко, виновато улыбаясь. – Отдыхать, спать – это не для меня. Я уже столько дней пролежал взаперти в своей спальне, а до этого в казарме. Я так не чувствую себя живым, Беата. Я… я не могу дышать. Мне нужно выйти, нужно прокатиться на ней, – почти беззвучно молит он. – Ты понимаешь меня? Мне нужно прокатиться.   Беата моргает, и по ее все еще слишком исхудалой щеке скатывается слеза. Она качает головой. – За тебя сейчас скачут другие. Скачут за эль Сиерпе, – тихо напоминает она в последней отчаянной попытке воззвать к его разуму. – Тебе не нужно….  – Нужно, – утверждает он, подушечкой большого пальца вытирая слезу со щеки сестренки. – Тем более сейчас. *** Они выезжают на поля за гасиенду. Беата держится рядом, все еще слишком обеспокоенная, слишком очевидно недовольная тем, что, хоть и нехотя, но согласилась позволить ему это сделать.  Но она поняла его. Потому что она, все же, Кроули. В ее жилах бьется та же кровь, та же неукротимая, безграничная жажда свободы и захватывающих приключений. И после долгих месяцев пребывания в заточении, она тоже по этому соскучилась, как бы она ни пыталась это отрицать. Кроули видит это по немного робкой, но жизнерадостной улыбке, озаряющей ее лицо даже во мраке ночи, по тому, как радостно блестят ее глаза каждый раз, когда она встречается с ним взглядом. И несмотря на то, как медленно и осторожно скачет Бентли, слишком хорошо понимая насколько слаб ее всадник, несмотря на то, как умудряется буквально стоять у него над душой Беата, все норовя поддержать его в седле, когда видит, что его шатает – несмотря на все это, он тоже наслаждается каждой секундой езды.  Окутывающий его знакомый, успокаивающий покров ночи, принимающий его в свои объятия как уставший от долгих ожиданий родитель принимает заблудшего сына.  Прохладный, нежно ласкающий кожу ветер.  Осязаемое, надежное тепло Бентли; мощные, играющие под прижатой к ее шее ладонью мышцы. Все это чувствуется так правильно, так прекрасно, так… свободно.     И это стоит и резких вспышек боли, и сбитого дыхания, и судорожно сжимающихся на вожжах пальцев, каждый раз, когда он чувствует, что начинает терять над ними контроль.   Они заезжают на небольшой холм с видом на долину и прорезающую ее дорогу в пуэбло.  Кроули легонько тянет за вожжи, останавливая Бентли.  Слегка обмякает в седле, упираясь ладонью на луку седла и изо всех сил стараясь держаться прямо. Потому что, несмотря на медленный темп, несмотря на то, какие усилия приложила Бентли, чтобы обеспечить ему как можно более плавную, мягкую езду, эта небольшая вылазка выжала его до основания, и боль разбереженных ею ран – это единственное, что не дает ему сейчас отключиться.  А он не может позволить себе сейчас отключиться, вот в чем дело. Ведь он выехал сюда не просто так. Поэтому от закусывает губу, собирается со всеми оставшимися у него жалкими силами, и заставляет себя сосредоточить мутный взгляд на расплывающейся перед ним внизу залитой лунным светом дороге.  И вот они ждут на вершине холма, и минуты мучительно тянутся. Беспокойная близость присутствия Беаты удерживает его в настоящем, не дает поддаться все более настойчивому, растущему требованию организма отключиться и отдохнуть. Но его упрямое, со стиснутыми зубами терпение наконец вознаграждается, и вот уже он видит вылупившихся из окутывающего даль мрака фигуры трех всадников, которые быстрым галопом направляются в сторону гасиенды.  И при виде их, от обнадеживающего осознания того, что его друзья возвращаются домой, что они в безопасности, в безопасности, в безопасности облегчение огромной, приливной волной обрушивается на него, унося с собой последние крохи сил.    Он закрывает глаза от заставшего его врасплох головокружения. Пьяно пошатывается в седле, цепляясь за луку седла, чтобы не рухнуть под ноги Бентли на смятую копытами траву. Рвано дышит носом в попытке отогнать подступившую при этом к горлу тошноту.  Не сейчас, ругает он себя.  Не сейчас.  Рано еще. Каким-то образом он все же упускает время.  Осознает вдруг, что вокруг него теперь больше людей, что в его внезапно затуманенное сознание пробивается гул голосов, и знакомая рука поддерживает его за плечо.    – Не соблаговолишь объяснить мне, какого черта ты здесь делаешь, а? – Голос Эзры резким, встревоженным порывом тепла обдает его ухо.                                           Он слабо усмехается – смесь радости и облегчения. Но сил у него не остается даже на то, чтобы поднять голову, и он рассеянно думает, что, может быть, Беата все же была права, и что кататься верхом для него еще пока не такая уж хорошая идея. Потому что он вымотался до изнеможения, это он точно может признать. И он чувствует, что слабеет; видит, как по краям зрения начинает сгущаться тьма – та тьма, которая не имеет ничего общего с ночью. Пальцы, которые безуспешно пытаются обвиться вокруг луки седла, стали слишком негнущимися, слишком онемевшими, чтобы отвечать на команды мозга, и он с какой-то мрачной, отрешенной неотвратимостью понимает, что уже совсем скоро ничего не сможет удержать его от падения.    Он пытается было сказать это Эзре, предупредить его.  Но не успевает.  Потому что где-то рядом произносятся еще слова, слова, которых его неумолимо затуманивающийся разум не способен толком разобрать, и позади него в седле появляется вдруг еще кто-то, и он чувствует, как под дополнительным весом легонько переминается Бентли.  Сильная, твердая рука осторожно обхватывает его и тянет назад, опирая на теплую, надежную грудь.   Смутно, как во сне, он наблюдает за тем, как вторая рука Эзры тянется за вожжами и легонько дергает их; и Бентли послушно разворачивается и медленно, осторожно трусит обратно к дому.  Обхватывающая его рука крепче сжимается, когда лошадь начинает свой бег; пальцы Эзры растопыренным щитом ложатся на грудь.  – Знаешь, Кроули, у тебя это начинает входить в плохую привычку. – Дыхание Эзры теплым, встревоженным, ласковым ветерком щекочет ухо.  – Мне начинает казаться, что ты делаешь это специально, чтобы заставить меня поседеть раньше времени. Он улыбается, позволяя себе погрузиться глубже в нежный кокон укрывающих объятий Эзры. Позволяет себе полностью закрыть глаза.  – Я пр’сссто л’блю, к’да т’ ‘бнимм’ешшшь м’ня, ‘нг’л, – заплетающимся от боли и усталости языком бормочет он. – Эт’ приятно. – Тише ты, – нарочито сердито фыркает Эзра. И Кроули чувствует легкое прикосновение сухих губ к виску, а следом нежно-раздраженное: – Исчадие ада.  Эзра и дальше продолжает что-то говорить, и слова его омывают Кроули непрерывным, успокаивающим потоком, так и не проникая сквозь сгущающийся вокруг сознания туман. Да он и не пытается их понять. Счастливо опьяненный дурманящим вкусом свежего воздуха и свободы, уверенный в том, что его близкие рядом и в безопасности, он расслабляется под ровное звучание голоса Эзры, позволяя ему унести его в поджидающую тьму. *** Четыре недели спустя – Держи спину ровно, Уорлок, заднюю руку немного опусти. Вот так. Наступай на меня, держи колени согнутыми. Хорошо, молодец!  Кроули начинает медленно отступать, шпагой указывая мальчику следовать за ним. Наблюдает с одобрительной улыбкой довольного учителя, как паренек, крепко зажав в слегка дрожащей от напряжения руке, тяжелое оружие, наступает вперед, сосредоточенно закусив нижнюю губу. Уорлок хороший ученик, с прирожденным талантом.  Отважный и упорный, как его отец; резвый и гибкий, с грацией лесного котенка. Через несколько лет, когда он станет сильнее и сможет с большей легкостью держать шпагу, из него получится великолепный фехтовальщик, Кроули в этом уверен.    – А теперь атакуй, как я тебя учил, Уорлок, – призывает он и одобрительно кивает, когда мальчик тыкает ему шпагой в грудь.  – Хорошо, – хвалит он, тут же отклоняя лезвие в сторону, – хорошо. А теперь защищайся.  Он медленно делает ответный выпад, давая Уорлоку время отреагировать, и тот отвечает, немного неуклюже, но быстрее, чем ожидал Кроули.  – Молодец! – восторженно восклицает он. – Атакуй еще раз. Ложный выпад влево. Удар. Отлично! Он парирует лезвие в сторону, и на губах его играет такая же восторженная улыбка как у Уорлока.  Он делает шаг назад, вновь вставая в стойку «к бою». Уорлок повторяет его движения и встает со шпагой наготове в ожидании его дальнейших указаний. Глаза мальчика блестят от радостного возбуждения.     Кроули не заставляет его долго ждать. Быстрый кивок, и они начинают снова, двигаясь взад и вперед в полной гармонии друг с другом в медленном, красивом танце атак и отступлений, подчеркнутом перезвонами шпаг и поднятой ногами пыли. – Помнишь прием, который я показал тебе на прошлой неделе? – спрашивает он, когда Уорлок слегка выставляет свою шпагу вперед, указывая о своем намерении наступать.    Уорлок на мгновение останавливается, бросает нерешительный взгляд на Кроули. Затем, немного неуверенно, кивает. – Хочешь попробовать? – Кроули отбивает шпагу мальчика вниз; не получив ответа, делает шаг ближе. – В чем дело? Уорлок опускает взгляд, начиная вдруг с большим интересом рассматривать оседающую у ног пыль. – Я не знаю, смогу ли я это сделать как надо, – бормочет он, полностью опуская шпагу так, что кончик ее упирается в землю.   Кроули понимающе хмыкает. Протягивает к мальчику свободную руку, мягко берет его за подбородок, заставляя поднять взгляд.  – Мы никогда не узнаем, пока ты не попробуешь, пекенито.  Все что ты можешь, это постараться как можно сильнее, так ведь? Уорлок какое-то мгновение молча смотрит на Кроули, обдумывая сказанное, затем согласно кивает. Он вновь поднимает свое оружие, и губы его трогает маленькая, робкая улыбка.  Кроули ободряюще подмигивает ему и делает шаг назад, вновь принимая боевую стойку.  – Вперед. Он выставляет шпагу в сторону мальчика, симулируя выпад. Дает ему возможность парировать удар. Одобрительно кивает, когда Уорлок прижимает свое лезвие к лезвию его шпаги и, вместо того, чтобы сразу отступать, слегка надавливает на шпагу своим весом, сцепляя их лезвия вместе.      – Вот так, молодец, – хвалит его Кроули, удерживая свою шпагу как можно ровнее, чтобы дать мальчишке закончить свой прием. – А теперь резко поворачивай запястье, – наставляет он ожидающего дальнейших указаний Уорлока. – Сделай им круг и смотри, чтобы он был сильный и узкий.   Уорлок делает как ему велят; щеки его краснеют от напряжения. И Кроули незаметно ослабляет свою хватку ровно настолько, чтобы позволить мальчику вывернуть рукоять шпаги у него из руки.     – Экселенте! – выкрикивает он под звон упавшей на землю шпаги, восторженно улыбаясь ошарашенному собственным успехом Уорлоку.  И резко разворачивается на раздавшийся вдруг позади него громкий звук аплодисментов. – Эзра! Эзра отталкивается от валуна, к которому прислонялся, и направляется к ним. На губах его играет широкая, заразительно веселая улыбка.     – Так вот чем ты все это время занимался по утрам, пока я отсыпался, а, Кроули? – шутливо журит он, не переставая улыбаться. – И когда же ты собирался сказать мне, что планируешь сделать из нашего сына шпажиста-дуэлянта?    – Он прирожденный фехтовальщик, Эзра, – замечает Кроули, спеша оправдаться, хоть Эзра, вроде, и не выглядит недовольным.  Скорее наоборот, выражение на лице Эзры с каждой минутой становится все более веселым и более озорным, и Кроули, как ни пытается, не может понять почему.  – Ты видел, как он разоружил меня? В смысле, он…. И тут до него доходит – смысл только что сказанных Эзрой слов, и он замолкает, открыв рот и уставившись, не мигая, на своего друга.  – Нашего… нашего сына? – сдавленным писком вырывается из вдруг ставшего совершенно сухим рта. Голова почему-то начинает кружиться. Эзра весело фыркает, подмигивая Уорлоку, который, как только сейчас замечает Кроули, наблюдает за ними обоими с такой же веселой и непонятно почему восторженной улыбкой. Делает шаг ближе. – Ты немного туго соображаешь сегодня, а, милый, – подтрунивает он.   Кроули мотает головой, беспомощно дергает рукой. – О ч-чем ты…? Эзра с притворной беспечность пожимает плечами.  Пригвождает Кроули к месту таким пронзительным взглядом, который, казалось прожигает его насквозь.   – Я просто подумал, что мужчина, которого я собираюсь попросить жениться на мне, захочет узаконить все и с Уорлоком тоже. Да Уорлок и сам уже несколько недель как просит у меня разрешения называть тебя папой. Как я понимаю, иметь в папах самого эль Сиерпе поднимает престиж намного больше, чем просто дя– Кроули резким взмахом руки обрывает объяснение Эзры. Резко втягивает ставший вдруг слишком разреженным воздух.   – Ты… ты хочешь….  Н-на мне?  Жениться на мне? Он глупо моргает на него, рвано и поверхностно дыша как загнанная лошадь. Сердце в груди колотится так сильно, что рев крови в ушах заглушает все остальные звуки.  В голове смутно проносится мысль, что ему не помешало бы сейчас присесть, прежде чем он рухнет прямо здесь перед Эзрой и его малышом. Эзра подступает к нему вплотную; кладет ему руку на плечо, не давая упасть, поддерживая его, как всегда. – Да, глупый ты старый змий, – шепчет он, прижимая вторую руку к щеке Кроули. Ласково улыбается, когда Кроули инстинктивно зарывается в его ладонь, на мгновение закрывая глаза и позволяя себе расслабиться под завораживающей силой его прикосновения.  – На тебе.  Я хочу жениться на тебе, если ты, конечно, не против.  Эзра вновь улыбается; в глазах его играет озорной огонек. – И я очень надеюсь, что ты согласишься, друг мой, потому что иначе ты разобьешь сердца очень многим в нашем пуэбло.     Он слегка качает головой; задорно шевелит бровями, поясняя: – Я возможно случайно проговорился кое-кому о нашей возможной предстоящей свадьбе.  И, если я не ошибаюсь, твоя сестра и Ана уже взяли на себя всю организацию и список гостей. Сеньор Торрес подготавливает подходящее помещение, которое сможет вместить всех наших потенциальных гостей – ты даже не представляешь себе, сколько людей хочет прийти посмотреть на свадьбу героя их города. Не говоря уже о том, что Инес и ее друзья тоже захотят там быть. Адам сказал, что с их стороны можно ожидать как минимум человек сто. Да, и Марджори просто ужасно расстроится, если ты не дашь ей обвенчать тебя.  Знаешь, она сказала мне, что она…. Эзра замолкает, качая головой и усмехаясь над выражением, которое видит на лице Кроули. А Кроули, в свою очередь, не в состоянии выдавить ни одного мало-мальски вразумительного слова из приоткрытого рта; мысли запинаются в ошарашенном блаженстве. Все, на что его хватает, это просто дышать, уставившись, не моргая, в блестящие весельем голубые глаза Эзры и жадно впитывая в себя правду омывающих его бессвязным, ласкающим потоком слов.      – Похоже, я сломал твоего дядю Кроули, Уорлок, – фыркает Эзра, заговорщицки подмигивая сыну, который, хихикая в ответ, прижимается к его боку.  – Что скажешь, дорогой мой? – Он переключает свое внимание обратно на Кроули; выжидающе склоняет набок голову. – Хочешь, чтобы я опустился перед тобой на колено или чт– Кроули заставляет себя выйти из оцепенения, рывком рвется вперед, обеими руками хватая Эзру за щеки и резко притягивая его к себе, и обрывает остаток его фразы голодным, отчаянным и немного грубым поцелуем.     – Да, – хрипит он в распухшие от поцелуя губы, когда наконец находит в себе силы оторваться от него. – Да! А потом с почти неистовым отчаянием обнимает отца и сына, буквально окутывая их собой.  Какая-то часть его буквально дрожит от страха, уверенная в том, что то, что происходит здесь сейчас, всего лишь мимолетная иллюзия, что все это исчезнет, как только он расцепит руки.  Все это ощущается таким нереальным. И эта неподдельная, пьянящая радость…. Он не имеет на все это никакого права.  И все же, вот оно, здесь; и оно настоящее, оно чувствуется настоящим. И от спирающего дыхание, пронзающего душу осознания того, что эти два человека, которых он любит больше жизни, любят его в ответ, любят его так сильно, что хотят, чтобы он стал частью их семьи, чтобы был связан с ними навеки – от осознания этого у него подгибаются колени, появляется ощущение того, что земля под ним разверзается и он падает, падает, падает….  Он крепче цепляется за них, изо всех сил стараясь не дрожать. Захлебывается счастливым всхлипом, когда их руки также крепко обнимают его в ответ. – Ты готов идти домой, милый? – выдыхает ему в шею Эзра. Его мягкие губы щекочут Кроули, пуская по коже дрожь. – Надо бы сообщить остальным нашу радостную новость. Кроули легонько качает головой, сильнее зарываясь лицом Эзре в плечо, чтобы скрыть слезы благодарности и счастья, которых он уже не в состоянии сдержать.  Вдыхает ноздрями теплый мускусный запах Эзры, его Эзры, его ангела. – Я уже там, – отвечает он, и от осознания этого из горла вырывается удивленный, счастливый смех. – Я дома.