Deja Vécu

      Проснувшись, он чувствует пустоту, но с этим чувством придется подождать. Несмотря на слова Джонни, он не может передохнуть, не может вынести мысли о том, чтобы лечь здесь или уйти куда-нибудь еще. Единственное, что поможет ему почувствовать себя лучше, — это обнимать и быть обнятым, как они делали это в лесу перед горной базой. Он должен разобраться с петлями времени, должен пройти через них, чтобы они могли обнимать друг друга дольше, в более безопасном месте и без страха, что один из них не вспомнит об этом, когда другой очнется.       Он хватает свои вещи, заучивая их уже наизусть, что, честно говоря, было бы довольно забавно, если бы он вообще чувствовал в этом всем юмор, учитывая, как быстро он двигается. Он никогда не думал, что назовет заученным невероятный спринт.       На этот раз он не стал надевать маску, а просто спрятал ее в жилет на потом, а когда снова увидел Соупа, то поцеловал его изо всех сил. Соуп сразу же прильнул к нему, радостно подхватывая движение.       — Привет, моряк, — пытается сказать Соуп ему в губы.       Отстранившись, Гоуст легонько похлопывает Соупа по плечу тыльной стороной ладони.       — Хватит говорить всякую ерунду, когда я тебя целую.       — Я пытаюсь, но из-за тебя мне все время хочется что-то говорить.       — Например? — скептически спрашивает Гоуст.       — Не знаю. Все, что ты хочешь услышать. Я бы прочитал поэзию, если бы ты попросил.       — "Привет, моряк" — это не поэзия.       — Она образная.       Гоуст с улыбкой закатывает глаза и сует Соупу в руки дополнительный жилет.       — Нам нужно двигаться.       Соуп наклоняется вперед и без слов целует его. Поцелуй получается недолгим, потому что Соупу приходится отстраниться, чтобы надеть жилет, и они тут же теряют контакт.       Перестрелка на выходе из кухни проходит примерно так же: несколько пуль проходят некомфортно близко, но ни одна из них не поражает, с того самого первого раза, когда это случилось. Соуп все время находится рядом с ним.       Когда они выходят на улицу, Соуп движется в одном направлении, пока Гоуст не хватает его за жилет.       — Куда ты идешь? — спрашивает Гоуст, натягивая маску.       — Искать выход? — Соуп отвечает, как будто Гоуст глупый.       — У нас уже есть выход.       — Правда?       Гоуст вдруг понимает, почему Соуп звучит так растерянно.       — Чёрт, я забыл тебе сказать.       — Что ты забыл мне сказать? — спрашивает Соуп, и выражение его лица предупреждающе темнеет. Это напоминает ему маму с подростком.       — Я попал во временную петлю.       — Ты попал во временную петлю и забыл мне сказать?! — шипит Соуп, стараясь не шуметь.       — Прости?       — Я не могу в это поверить.       — Я отвлекся, целуя тебя.       — Так отвлекся, что забыл, что повторяешь один и тот же отрезок времени снова и снова?       — Если тебе станет легче, это был первый раз, когда я забыл тебе сказать.       — Знаешь что? Отлично. Ладно, я еще поиздеваюсь над тобой за это, — обещает Соуп. — Но сначала давай уберемся отсюда.       Гоуст снова идет к тем же солдатам, с облегчением накидывая теплую куртку на дрожащие плечи. Соуп отпускает ту же шутку про "курение убивает", и Гоуст ворчит, хотя это достаточно банально, чтобы заставить его улыбнуться. Затем Соуп ждет, пока в них перестанут активно стрелять — едва-едва, последний выстрел все еще звучит в ухе Гоуста, — прежде чем снова заговорить.       — Неужели я так хорошо целуюсь?       — Ты начинаешь отпускать шуточки во время поцелуя, это не свойственно хорошему целовальщику.       — Тогда почему это тебя так отвлекает? — спрашивает Соуп в насмешку соблазнительным голосом.       — Интересно узнать, — ровно отвечает Гоуст.       — Ах, подожди... Я забыл. У тебя тактильный голод.       — Нет у меня никакого тактильного голода, — быстро отвечает Гоуст, хотя это и так.       — Верно, и именно поэтому я сплю в постели с тем, что кажется страшно сильным осьминогом, а не человеком.       — Тебе это нравится.       — Может, я тоже испытываю тактильный голод. Осьминог, конечно, предпочтительнее, чем художественная интерпретация окоченевшего трупа, которым меня развлекали каждую ночь, когда мы только начинали, так что я не жалуюсь.       Гоуст не знает, что сказать в ответ. Он спрашивает себя, есть ли на это хороший ответ. Машина зловеще урчит под ними.       — О, кстати, не удивляйся, машина вот-вот остановится, потому что они не заправили бак до конца.       — Да ты шутишь, — отвечает Соуп, раздраженный одной только мыслью об этом.       Автомобиль останавливается.       — Ты не шутишь.       — Нам нужно сойти с дороги. Нам предстоит нелегкий путь.       Они идут молча. Соуп, кажется, хочет что-то сказать, но он улавливает, что напряжение Гоуста нарастает с каждой минутой, словно излучается от него. Странно, что даже спустя месяцы хоть кто-то так внимательно следит за его эмоциями. Не то чтобы всем остальным было все равно, просто он специально не дает об этом знать, а Соуп каким-то образом проникает сквозь это. В этом и заключается опасность постоянного присутствия кого-то рядом, полагает он, — они узнают, что ты им говоришь даже без слов.       Прайс, как и раньше, выходит на связь, и Гоуст заводит с ним тот же разговор.       — Каков план? — наконец спрашивает Соуп в наступившей тишине.       — У меня пока нет хорошего плана. Между нами и вертолетом — ничейная земля, и они не могут вечно ждать, пока мы найдем обходной путь, — Гоуст вздыхает.       — Значит, срежем через центр?       — Это единственное, что я могу придумать, — Гоуст гримасничает.       — Сколько раз мы уже пробовали?       — Только один раз.       — Один раз — это неплохо. Но ты не выглядишь довольным этой мыслью, — Соуп смотрит на него оценивающим взглядом, словно собирая кусочки воедино. Это заставляет Гоуста почувствовать себя в роли подозреваемого. Он отводит взгляд от Соупа и прочищает горло.       — Это было плохо.       — А.       Соуп, к счастью, больше не задает вопросов. Гоусту удается держать себя в руках, но он не думает, что этот твердый панцирь сейчас выдержит искреннюю попытку утешить его.       Вертолет снижается по мере их приближения, и они все ближе подбираются к пустому пространству между двумя группами. Соуп, кажется, делает последнее усилие, чтобы найти другой путь, но Гоуст уже знает, что ничего не выйдет. Поляна наполовину окружена скалистыми хребтами, подъем по которым сделал бы их легкой добычей для зоркого стрелка и занял бы слишком много времени. Любой другой путь ведет их через слишком большое количество вражеских солдат.       Гоуст застывает на краю "ничейной земли", пространство кажется простирающимся в невозможную даль. Прилив... чего-то наполняет его грудь, пока он смотрит на это. Маленький голосок, не похожий ни на Гоуста, ни на Саймона, кричит в его голове, что у них ничего не получится, что Джонни просто убьют. Вся эта борьба, все эти попытки приводят его в этот тупик.       Легкое прикосновение выводит его из задумчивости. Джонни смотрит на него с болезненно мягким и озабоченным выражением лица. Его так и тянет поцеловать, но Саймон не может сейчас снять маску, поэтому он просто наклоняется вперед и легонько сталкивает их лбами.       Джонни мягко улыбается, прижимаясь к нему, и тянется вверх, прижимая руку большим пальцем к уху Саймона, а остальными пальцами обхватывая его затылок, где они запутались бы в его волосах, если бы не мешала ткань.       — Мы просто должны продолжать пытаться, — обещает он, словно читая мысли Гоуста. — Нет такого понятия, как беспроигрышный вариант, есть только те, для победы в которых требуется удручающее количество попыток.       И это действительно обещание, говорит себе Саймон — Соуп уже прошел через временные петли, он испытал на себе, что такое бросаться в ситуацию снова и снова, пока не обнаружишь самую маленькую щель, через которую можно проскользнуть.       Он откидывается назад, пытаясь подготовиться к тому, что будет дальше. Он почти не верит себе, что сможет что-то сказать, но ему удается.       — Не принимай близко к сердцу, если я тебя толкну.       — Ты мог бы бросить меня в глубокий бассейн, привязав ко мне бетонный блок, и я бы решил, что у тебя есть на то веская причина.       Гоуст смотрит на него с легким беспокойством.       — Я бы предпочел, чтобы ты поспорил со мной в этом вопросе.       — Ладно, обещаю, если ты когда-нибудь бросишь меня в воду, привязав к бетонному блоку, я, по крайней мере, сделаю так, что это будет трудно сделать, я буду вырываться.       — Ты иногда такой странный.       — Тебе это нравится.       — Может, я тоже странный.       Пустое пространство перед ним по-прежнему тяготит, но уже не кажется таким невозможным. Его неизменно шокирует то, что разговор с Джонни может сделать нечто подобное.       Соуп протягивает руку назад и осторожно берется за один из ремней на жилете, подталкивая его вперед.       Пока они бегут по полю, Гоуст слышит, как позади них пролетает что-то, что он в первый раз не заметил в шуме всего вокруг. Значит, в них попал снаряд, а не заряд или мина, как он думал.       Гоуст, как и предупреждал, протягивает руку через расстояние между ними и сильно толкает Соупа в плечо. Соуп издал удивленный звук, когда его фокус был нарушен, и его отбросило в сторону.       Но Гоуст не успел сделать ни одного движения, потому что снаряд попадает прямо между ними и отбрасывает их обоих в разные стороны, земля вздрагивает и поднимается у них под ногами. Саймон находится ближе к снаряду, чем раньше, и не может удержаться от крика, когда жар от него прожигает одежду и обжигает кожу.       Кажется, что он лежит на земле всего мгновение и целую вечность одновременно, но в конце концов появляются руки, поглаживающие полыхающие угли его разорванной куртки.       — Джонни? — спрашивает он, с трудом открывая глаза. Все вокруг слишком яркое, и ему приходится снова их закрывать.       — Эй, — доносится голос Джонни сквозь звон в ушах. Должно быть, он перетащил самого себя, не может быть, чтобы он тоже не был ранен, он все равно был слишком близко. — Газ и его люди приближаются, ты сможешь продержаться?       Саймон на мгновение задумывается, прежде чем медленно покачать головой. В голове у него все плывет, словно он на плоту посреди океана.       — Я не смогу, — почти шепчет он, сосредоточившись на каждом слове, чтобы они прозвучали, но они все еще не понятны.       Наступает тихая пауза, прежде чем Джонни снова заговорит, его голос звучит придушенно.       — Хорошо, все в порядке.       — Прости меня.       — Не извиняйся, все в порядке. С тобой все будет в порядке.       Дышать трудно, все болит, но Саймон так отчаянно хочет еще немного побыть здесь, с Джонни.       Нежные пальцы обхватывают нижнюю часть его маски, но не стягивают ее, а просто покоятся на ней.       — Можно?       — Всегда, — искренне отвечает Саймон.       Маска стянута с величайшей осторожностью, отчего Саймон чувствует себя кусочком драгоценного фарфора, чем-то прекрасным и хрупким.       — Вот и ты, — мягко говорит Джонни, и Саймону становится немного легче дышать. Еще слишком светло, чтобы полностью открыть глаза, но, несмотря на боль, он приоткрывает их, чтобы сквозь ресницы разглядеть лицо Джонни.       Рука Джонни ложится на лицо Саймона, большой палец нежно поглаживает его висок, отодвигая волосы с того места, где под маской лежала его голова. В последнее время они отросли — Джонни настоял на том, чтобы Саймон сделал настоящую стрижку, а не просто постоянно отращивал их, а потом подстригал как попало, когда они казались ему слишком длинными, — но он позволяет Джонни разглядывать себя и постепенно проводит все больше и больше времени у зеркала, заново узнавая лицо, которое пытался убить.       Уязвимость и отсутствие видимости слишком напоминают взрыв в транспорте, где Саймон отчаянно хотел позвать Джонни. И вот Джонни здесь, обнимает его, точно так же, как он обнимал Джонни на кухне. Саймона поражает, как сильно он доверяет Джонни, как странно, что теперь у него есть кто-то, к кому он не может не потянуться в эти беспомощные минуты.       В глазах Саймона появляется влага, и он тяжело вздыхает.       — Все в порядке, — успокаивает Джонни. — Я рядом. Все хорошо.       Саймон думает, что может тихо заскулить — он надеется, что нет, это было бы слишком жалко, — но в любом случае Джонни просто гладит его по волосам и говорит, что все будет хорошо.

***

      В следующий раз, когда он сталкивается с "ничейной землей", он снова делает паузу: тот же страх, та же паника, но на этот раз он еще и думает, отчаянно выискивая в голове очередную идею.       — Сай? — спрашивает Соуп, наблюдая за ним, пока его глаза сканируют пространство.       — Нам нужно разделиться, бежать по отдельности. Когда мы вместе, мы слишком большая мишень.       — И как мы это сделаем? Это же прямая линия, — Соуп насмехается.       — Я пойду вширь.       — Ты просто поймаешь пулю.       — Тогда я просто сделаю петлю снова.       — Мне не нравится, как непринужденно ты это сказал, — жестко заявляет Соуп.       — Все так и есть. Мы еще не пробовали этот способ, и я не хочу провести остаток вечности, пробуя одно и то же снова и снова, это заслуживает попытки.       Гоуст не хочет ссориться с мужчиной, не так, как закончилась последняя петля, но его кожа зудит, словно под ней что-то есть, а разум раскалывается, словно вот-вот треснет, и он просто обязан попробовать что-то еще. Если это сработает, он сможет извиниться позже, сказать Джонни, что ему это тоже не нравится. Ему не нравится непринужденное принятие смерти, ему не нравилось, когда так говорил Джонни, и ему не нравится, когда так говорил он сам.       — Мне все равно это не нравится, — жалуется Соуп.       — И не надо.       Соуп хмурится на него, и это определенно аукнется ему, если они проживут достаточно долго, чтобы как следует поссориться из-за этого, но Соуп смиряется.       Соуп, конечно, был прав: Гоуста пристреливают прежде, чем он успевает добраться до вертолета.

***

      Гоуст не останавливается на краю "ничейной земли", а просто подталкивает Соупа, чтобы тот бежал быстрее, ставя Соупа впереди себя.       Как и положено планам по спасению жизни Джонни, они срабатывают блестяще, ничто даже не царапает его. К сожалению, Гоуст принимает всю силу снаряда на себя.       Он чувствует, как его ноги отрываются от земли, а спина разрывается на части, и не может удержаться от гортанного звука, который поглощается шумом вокруг него. Затем, так же быстро, как и возник шум, весь мир вокруг померк, и все стихло. Он чувствует, как его самого разрывает на части, от самого нутра наружу, как взрыв звезды. Затем он не чувствует ничего, и его поглощает тьма.

***

      Он пытается сделать это десять раз, все по-разному. Когда они избегают взрыва, их подстреливают. Когда они избегают "ничейной земли", вертолет вынужден улететь без них. Когда Саймон умирает, Джонни утешает его. Когда Джонни умирает, Саймон держит его так долго, как только может, прежде чем ему придется заново начинать петлю.       Он устал. Он чертовски устал.       Но он все ближе. Это не более чем продвижение вперед, каждая доля сантиметра изучена так, что течет в крови. Но это хотя бы движение вперед, и он цепляется за это. Джонни снова и снова обнимает его, говорит, что все в порядке, что он справится, что он верит в него. Он не знает, сколько раз они здесь были, Гоуст уже давно перестал рассказывать ему подробности о петлях времени, но Джонни каким-то образом читает это по лицу Саймона, как день.       Все, что знает Соуп, — это то, что петля времени существует, потому что он должен это знать, чтобы выполнять все просьбы Гоуста, — но почему-то этого ему достаточно, чтобы понять. По крайней мере, в том, что касается влияния петли на их нынешнюю ситуацию. Гоуст уверен, что, если они когда-нибудь выберутся из этой ситуации, он будет выпытывать у него подробности.       На этот раз легкие Саймона полны крови и осколков. В панике он срывает с себя маску, пытаясь очистить дыхательные пути от того, что не поддается очистке. Кровь течет по нижней губе и из носа. Он пытается позвать Джонни, но у него вырывается лишь резкое хриплое мычание, когда он откашливает еще больше крови.       Его тело опрокидывается, зрение уже затуманивается, когда руки Джонни находят его. Он понимает, что это Джонни теперь только на ощупь. Отдаленная часть его памяти помнит, что раньше он ненавидел прикосновения, но теперь это, похоже, единственное, от чего он может получить хоть какое-то облегчение, повторяя океаны боли.       Джонни дает те же обещания, что и всегда, но они почему-то не кажутся чрезмерными. Может быть, дело в том, что он каждый раз говорит искренне.

***

      Саймон просыпается с прерывистым дыханием. Джонни был абсолютно прав, когда они обсуждали его петли: когда умираешь от удушения — это чертовски отстойно. Взрывы тоже отстой, но Соуп — счастливый ублюдок — не испытал ни одного из них. Его кожу все еще обжигает, как будто под верхним слоем поселился огонь, но он знает, что там ничего нет. Со временем это пройдет.       Он вскакивает на ноги, хватает маску, футболку и пистолет и пускается в бегство. Он проделывал этот путь уже столько раз, что почти не задумывается, куда бежит. Какая-то его часть всегда боится оступиться или споткнуться и оказаться на кухне слишком поздно. Он даже рад, что Прайс пытается полностью вывести их из игры, потому что боится, что, если бы они пытались бороться за контроль над базой, он скорее умер бы от голода, чем когда-либо еще ступил бы на кухню.       Дверь за ним открывается, когда он бежит по коридору, и он даже не вздрагивает, когда они стреляют вслед за ним, прежде чем он сворачивает за угол. Не теряя времени, он пробирается к припасам, приканчивая для этого патроны в пистолете, но он делал это уже столько раз, что запомнил точный алгоритм движения.       Внутри оружейной он связывается с Газом по рации и разрешает Газу поспорить с ним о том, что он и Соуп останутся позади, а сам натягивает на себя футболку и маску, после чего снова берет рацию и призывает Газа поторопиться. Жилет, как всегда, тот же, что и оружие, которое он подбирает.       На данный момент его выбор доведен почти до научной формулы. Он знает, какое оружие лучше всего подходит для их нужд, какое достаточно тяжелое, чтобы его можно было таскать, а какое достаточно легкое, чтобы в нем не было смысла. Он уже выбрал ножи, и, может быть, это не его личные ножи, но он пользовался ими так часто, что если бы не постоянная перезагрузка, то на рукоятке уже появились бы бороздки от его руки.       На пути между ним и Соупом, который сейчас находится на кухне, лежат ровно двенадцать человек. Тринадцатый будет стоять там, нацелив пистолет на голову Соупа, когда тот придет.       Чертова дюжина трупов, язвительно подумал он. Жаль, что у него нет связи с Соупом, чтобы сказать ему об этом.       Он расправляется с ними, как обычно: пули — с теми, кто сразу после оружейной, когда он выходит, нож — с остальными, пока они еще не поняли, что он рядом. Ему все еще не нравится ощущение крови на руках, смазывающей рукоятки ножей, но он уже настолько привык к этому, что это стало чем-то вроде обыденной досады, как носок, который не хочет до конца натягиваться, или старый чайник, который уже не так хорошо фильтрует листья, как раньше.       Гоуст с холодной эффективностью расстреливает тринадцатого, хотя каждый раз испытывает искушение просто зарезать парня до смерти, чтобы выпустить пар. Он представляет себе психиатра, который смотрит на него с выражением ужаса, и это, а также тот факт, что им действительно не нужно ждать, пока у Гоуста не закончится его эмоциональный срыв, прежде чем они двинутся с места, помогает ему удержаться от повторной атаки, хотя и с трудом.       — Адские колокола, как раз вовремя, Саймон, — с удовлетворением констатирует Соуп.       — Надевай жилет, нам нужно уходить.       Соуп принимает жилет, когда его подталкивают к нему.       — Так... что происходит, лейтенант, у тебя больше терминаторской энергии, чем обычно.       — Петля времени, — отвечает он, потому что не видит смысла врать Соупу, особенно в том, что поможет Соупу согласиться с его идеями.       Глаза Соупа расширяются, но его руки не перестают поправлять жилет и проверять пистолет.       — Черт, — в конце концов говорит он.       — Да.       — Сколько... сколько?       — Неважно.       — Это важно, — говорит Соуп, поворачиваясь к нему с прищуренным взглядом.       — Нет. Неважно. Нам нужно уходить, — командует Гоуст, и Соуп послушно идет за ним, но при этом не сводит с него взгляда.       — Как далеко мы сейчас находимся?       — Тоже неважно.       Соуп молчит, даже когда они разбираются с солдатами в коридоре.       — Что это? — спрашивает Соуп, пока они ползут к своему укрытию снаружи.       — Большинство людей называют это зимой.       — Ха-ха-ха, — отвечает он. — Плохими шутками тут не отделаешься. Что ты делаешь?       Гоуст опускает взгляд на свое тело, затем снова поднимается на Соупа.       — У меня такое чувство, что "приседаю" — это не тот ответ, который ты хочешь услышать.       — Почему ты ничего не говоришь мне о петлях?       — Расскажу, но... не сейчас. Нам нужно сосредоточиться на выживании.       — Может быть, у меня получится лучше, если я буду знать, чего ожидать.       — Я достану нам зимнюю одежду, — заявляет Гоуст, прежде чем схватить первого солдата, быстро снять с него верхний слой одежды и передать Соупу.       Разобравшись со вторым солдатом и завернувшись в куртку убитого, он направляется к машине, а Соуп следует за ним по пятам. Он указывает Соупу на машину, пока сам расправляется с одним солдатом. Соуп не шутит про "курение убивает", и Саймон чувствует, как в его груди на мгновение становится пусто. Он забирается на пассажирское сиденье, не борясь за водительское место.       Когда они выезжают на дорогу, Саймон наконец говорит.       — Прости меня. Просто... об этом трудно говорить.       — Я знаю. Думаешь, я этого не знаю? — он знает, что Джонни напряжен, потому что его акцент заметно усиливается.       — Ты каждый раз спрашиваешь и каждый раз умираешь, и это нулевая корреляция, а не причинно-следственная связь, я знаю, но это утомляет, особенно когда в глубине души я все время готовлюсь сделать все это снова. Я объясню все позже, но сейчас не могу.       Рука Джонни ложится на его руку и ободряюще сжимает ее.       — Я не хочу давить на тебя, просто... пообещай мне, что ты действительно поговоришь об этом — со мной или с будущим мной, что бы ни случилось. Обещай, что не будешь держать это в себе и пытаться играть одинокого волка. Я пробовал, и ничего хорошего из этого не вышло. Ты был рядом со мной, и я хочу быть рядом с тобой.       Гоуст не может этого обещать, он знает, что делает именно то, чего боится Джонни, — изолирует себя и справляется с проблемой в одиночку. Позорная правда заключается в том, что в каком-то смысле он мысленно превратил Соупа в еще одну движущуюся фигуру на доске. Он чувствует себя виноватым за это, но это всего лишь еще одна вещь, которую ему придется в конце концов распаковать.       — Скоро машина остановится.       — Что?       — Они не заправили бак до конца, скоро бензин закончится.       — Ты, блять, шутишь.       Через полмили машина останавливается.       — Ты не шутил, — простонал Соуп.       Поход через лес холодный и тихий. Он понимает, что Джонни дает ему пространство, но внезапно он не уверен, что хочет этого. Он хочет, чтобы Джонни надавил на него еще сильнее, чтобы насильно содрал все слои, чтобы взломал жесткую маску, которой он все закрывает, но Джонни не хочет. Он так не играет. Он будет настаивать на близости, напоминать Саймону, что тот может отступить, но никогда ничего не будет навязывать. Иногда Саймону хочется, чтобы так и было, хотя он знает, что это будет больно. Сделать что-то для себя — самый трудный выбор, который ему приходится постоянно делать.       — Я не знаю, сколько было петель, — осторожно сообщает Гоуст. — Мы приближаемся к текущей конечной точке, один из нас умрет в "ничейной земле”, прежде чем мы доберемся до вертолета.       Или в вертолете, думает он, но не говорит; он вспоминает, как Газ зажал его руку в тиски, как что-то густое проникло в кровь, как Джонни смотрел на него расширенными глазами, как люди бросились вперед, чтобы остановить его, когда он... Он отбрасывает эту мысль.       Они все еще идут, поэтому он не поворачивается, чтобы посмотреть на выражение лица Джонни, но он чувствует на себе его взгляд, знает, что эти внимательные глаза уловили то, что он не сказал, даже если Джонни не знает, что именно это недосказанное означает.       — Что мы пробовали?       — Все.       — Саймон, милый, знай, что я люблю тебя и говорю это от чистого сердца...       — У меня односторонний ум? — заканчивает он за Джонни. Это не первый раз, когда они ведут очень похожую дискуссию, даже за пределами петель.       — Ты сосредоточен. Так что, возможно, есть что-то, о чем ты не подумал. Знаешь, две головы лучше, чем одна.       — Такое ощущение, что мы уже все перепробовали, — поправляет Саймон. — Мы пробовали избегать "ничейную землю", разделяться и просто бежать прямо через нее. В нас попадает что-то взрывчатое, и либо тебя убивает, либо меня, либо нас обоих ранит, когда я пытаюсь оттолкнуть тебя от снаряда. Газ и его люди попытаются доставить нас к вертолету, но один из нас обычно истекает кровью раньше.       — Почему ты толкаешь меня?       — Что?       — Почему ты должен меня толкать?       — Чтобы в тебя не попал снаряд?       — Нет... то есть да, но я уже понял. Почему бы тебе просто не крикнуть мне, чтобы я двигался?       Гоуст быстро убеждается, что любовь сделала его самым глупым человеком на планете. Он не может поверить в то, что всю жизнь скрипел зубами и не поддавался на уговоры, но любовь просто открыла в нем определенный уровень глупости, который Джонни удивительно ловко умеет пресекать.       — Думаю, мы могли бы попробовать, — холодно отвечает он и, он клянется богом, что слышит, как Джонни сдерживает смех позади него, но он ничего не говорит и позволяет Гоусту сохранить хотя бы свое достоинство.       Саймон останавливается на краю "ничейной земли" и бросает на Соупа взгляд, мысленно оценивая, как тот выглядит в этот момент: глаза сосредоточены, выражение лица мрачное, поза наготове. Ему хочется поцеловать его, завернуть в пузырчатую пленку, излить ему свое сердце и никогда не говорить ему ничего, что могло бы его обидеть, — и все это одновременно. Это пьянящее чувство — быть влюбленным. И хотя в последние месяцы оно переросло в нечто более постоянное и устойчивое, время от времени это чувство вновь настигает его.       — Я хочу, чтобы мы жили, — выдыхает Саймон, не успев додумать мысль.       Соуп смотрит на него с удивленным выражением лица, но потом в нем появляется что-то теплое. Он кладет руку на голову Саймона и игриво толкает ее — кодовый жест подростков, означающее "тупица", превращенный в нежность. Саймон совершенно не удивлен, что Джонни все еще пользуется этим приемом. Сил не хватило бы даже на то, чтобы сдвинуть Гоуста с места, если бы он держался стойко, но он позволяет своей голове слегка покачиваться в стороны, и на его лице появляется мягкая улыбка.       — Значит, план таков, — обещает Соуп, и его тон соответствует выражению лица.       Гоуст решительно кивает, и они начинают бежать. После стольких раундов у Гоуста в голове идет обратный отсчет. Когда мысленный счетчик приближается к нулю, Гоуст кричит.       — Соуп!       Это все, что ему нужно сказать. С полной верой Соуп бросается в одну сторону, а Гоуст — в другую. Его ноги на мгновение отрываются от земли, и он все еще находится достаточно близко, чтобы почувствовать жар от взрыва, но это больше похоже на то, как если бы он сидел слишком близко к столу в японском ресторане "Хибачи", а не на то, что может обжечь или обварить его кожу.       Он жестко приземляется и старается перевернуться, защищая хрупкие места руками. Он поднимается на ноги, как только его движение замедляется. Он осматривает окрестности в поисках Соупа.       Наконец он замечает его, с трудом поднимающегося на ноги, и бежит к нему, не обращая внимания на проносящиеся мимо пули. Он добегает до него за несколько секунд и поворачивается спиной к врагу, одновременно помогая Соупу подняться и проверяя, нет ли у него ран. Его грудь сжимается при виде большого куска шрапнели, засевшего в бедре Соупа.       — Я в порядке, — уверяет его Соуп сквозь шум и стук собственного сердца в ушах. — Саймон, со мной все будет в порядке. Нам нужно двигаться, пока нас не подстрелили.       — Я начну заново, в следующий раз такого не случится, — обещает Саймон.       — Черта с два! — Соуп сразу же выругался — эта фраза пришлась ему по вкусу из-за слишком долгого общения с американцами. — Отведи меня к вертолету, там поговорим.       Гоуст, даже отвлеченный и расстроенный, может безукоризненно выполнить приказ. Он помогает Соупу подняться и обхватывает его за плечи, даже когда его сознание готовится снова проснуться в постели в одиночестве.       Мгновение спустя Газ и его люди оказываются рядом: один из них прикрывает Соупа огнем, а другой помогает перенести его в вертолет. Гоуст уверен, что тот намеревается полностью взять на себя эту работу, но он отказывается, чтобы у него забрали Соупа.       — В следующий раз я сделаю это лучше, — обещает Саймон, помогая уложить Соупа на землю. Он прижимает руки к ране, просто по мышечной памяти, полученной во время тренировок, пока мужчина идет за аптечкой.       — Не будь идиотом, — Соуп шипит сквозь стиснутые зубы, явно испытывая боль.       — Я позабочусь о том, чтобы ты не пострадал.       — Ты не перезапустишь петлю.       — Это ты мне сказал, что безвыигрышных вариантов не бывает, только те, что затягиваются, — Гоуст чувствует, как сжимается его челюсть и слегка повышается голос, хотя руки его по-прежнему лежат на кровавой ране.       — Это не проигрыш, Саймон! Сделай шаг назад, отвлекись на время. Мы выжили!       — Ты ранен!       — Я буду жить. У меня будут царапины, ты же не можешь каждый раз стрелять себе в голову!       — Это не царапина. Это шрапнель, застрявшая в твоей ноге, страшно близко к важным артериям.       — Но ведь я не умер? — резко спрашивает Соуп, его глаза прищурены.       Остальные возвращаются, Газ проверяет, все ли на борту, прежде чем уйти. Мужчина приносит с собой аптечку, достает бинты и спирт. Они не будут пытаться извлечь осколки, оставив это медикам, но продезинфицируют и забинтуют рану как можно лучше, надеясь замедлить кровотечение.       — Я не хочу, чтобы это было последней петлей, — тихо признается Саймон. Джонни выглядит потерянным и озадаченным.       — Что... почему?!       — Я был холоден с тобой, я ссорился с тобой, и после всего этого ты все равно пострадал. Я не хочу, чтобы ты это запомнил.       Выражение лица Джонни смягчается.       — Саймон... ты действительно думаешь, что наши ссоры имеют для меня такое большое значение? Мы будем иногда ругаться, иногда получать травмы, так уж повелось, но мы не собираемся менять что-то монументальное из-за недопонимания.       Саймон фыркает и тут же понимает, что тихонько плачет.       — Я просто хочу сделать все лучше.       — Это настолько хорошо, насколько возможно, — Джонни обещает, его рука поднимается, чтобы прижать к себе лицо Саймона, маску и все остальное. — Пусть петли закончатся. У нас все будет хорошо, и мы сможем поговорить обо всем этом позже.       Саймон мягко кивает и откликается на прикосновение Джонни. Ему так хочется поцеловать его, но, успокаиваясь, он быстро замечает несколько пристальных взглядов. Он обещает себе, что как только Джонни будет свободен, он наверстает все упущенные возможности. Пока же он просто протягивает Соупу руку, пока они промывают рану.       Когда они приземляются, Прайс вместе с командой медиков оказывается рядом, и Гоуст на мгновение замирает перед ним. Прайс, кажется, оценивает его всего лишь на мгновение, прежде чем понимающе кивнуть.       — Иди, — говорит он почти непринужденно. — Убедись, что он действительно спит, а не пытается ходить с этой чертовой штукой в ноге. Поговорим позже.       Гоуст рад, что маска скрывает его искреннюю улыбку: он резко кивает и идет вслед за Соупом. Несмотря на то, что Прайс использует безрассудное обращение Соупа с ранами как оправдание, наверное, неплохо, чтобы кто-то присматривал за ним, и Саймон более чем счастлив быть этим кандидатом.