По заслугам

За оконным стеклом Петербург занесло ослепительно-белыми сугробами. Шпиль Адмиралтейства, купол Исаакиевского собора, здание Двенадцати коллегий. Снежной шапкой обзавелся и Медный Всадник. В каналах Нева застыла под неподвижной ледяной коркой и весь город словно замер под таким же недвижимым, бледно-серым небом. Сквозь поднятые жалюзи тусклый свет сбивается электрическим. За дверью палаты слышны негромкие голоса пациентов и медперсонала. Кто-то слушает музыку, а за стеной глухо слышно, как в соседнем помещении в палате кто-то смотрит телевизор. Дверь бесшумно открывается и на пороге появляется молоденькая медсестра с пачкой документов в руках. Убрав прядь рыжих волос за ухо, она вошла и подошла ближе. – Добрый день, Давид Георгиевич. Вижу, вы уже собрались?  Сидящий на уже заправленной постели человек делает едва заметное движение головой, а после поднимает ничего не выражающий взгляд на протянутую пачку документов.  – Валерий Владимирович все расписал, выписку отдаю вам, – хрупкая, маленькая ручка протягивает вложенные в файл распечатки и большой коричневый конверт. – Здесь снимки и распечатка с указаниями. Вы.. точно хотите отказаться от реабилитации? У меня здесь знакомая... Последний вопрос, конечно же, продиктован не столько рвением следовать клятве Гиппократа, сколько элементарным интересом молодой девушки к рослому, мускулистому, не обделенному внешностью мужчине. Более мудрые ее коллеги не могли взять в толк, что Анечку, по которой сохло два отделения, привлекло в мрачном, молчаливом типе. От одного его вида не только у многих медсестер, но и у санитаров пробегал по спине холодок. Да ещё и поступил этот тип из-за границы и с пятью пулевыми ранениями, после которых одному Богу известно, как выжил. По отделению ходили разные слухи, некоторые из которых уже были из разряда фантастики: молодое поколение строило теории о бизнесмене или каком-нибудь агенте, чудом избежавшем смерти в перестрелке. Пожилые же санитарки и доктора ворчали на них, а уборщицы и вовсе твердили, что в больницу поселили бандита. Но кто будет слушать болтовню уборщиц? Не останавливало фантазию больничных обитателей и наличие официальных документов, где Давид Георгиевич Ботаре́в, рождённый в ...ском регионе, числился военным, служащим по контракту за границей, где был тяжело ранен и экстренно перевезен в Петербург.  Грубая, жёсткая ладонь забирает документы. Мужчина с усилием поднимается с постели, берет лежащую рядом куртку и протягивает медсестре. – Нет-нет-нет, – бойко протестует Аня, мотая головой и отступая на шаг. – Забирайте-забирайте! У вас же с собой нет ничего! На улице мороз страшный, вам нельзя, – карие глаза кокетливо блеснули. – Потом отдадите. – Да.. Спасибо. Сиплый, едва слышный голос, больше похожий на шепот, и сухие два слова, после которых ещё нужно будет отдышаться. Двигаться пока непросто – от ещё не оставившей тело боли стискиваются зубы. Но серая зимняя куртка надета. Медсестра услужливо помогает завязать поплотнее нелепый клетчатый шарф, намеренно растягивая момент, протягивает шапку и провожает до дверей, после чего ещё какое-то время глядит уходящему в спину, мечтательно вздыхая.  – Прием. Земля вызывает Аню, – недовольно бурчит медбрат – невысокий шатен с вытянутым лицом. – Ну что, упорхнул твой доходяга? Аня закатила глаза: – Молчал бы! Мы с ним ещё встретимся!  – Н-да? Ты у него что, уже номерок свистнула? Весь оставшийся день медперсонал всего отделения будет посмеиваться над раздосадованной Аней, а его мужская половина одновременно с тем облегчённо вздохнет. А только что выписавшийся пациент завернет за угол и, выкинув отданную заботливой Анечкой шапку в мусорку, надвинет на голову капюшон, сунет руки в карманы и зашагает к ближайшей остановке. Зайдет в только подъехавший автобус и сядет в хвосте у самых дверей. Проедет пару остановок, после чего пересядет на другой и будет ездить на нем кругами вплоть до самого вечера.  Свежие, едва затянувшиеся шрамы саднят. Голова болит. Тело, больше полугода назад сильное и крепкое, теперь едва двигалось и ныло от стягивающей боли. Дышать и так непросто. А дело усложняется ещё и морозным воздухом, либо духотой в переполненном автобусе, где острое желание отстраниться от набившихся в салон людей вынуждает чуть ли не вжиматься ноющим плечом в стекло. Но что такое эта боль по сравнению с зияющей, кровоточащей дырой, что так и осталась где-то глубоко внутри? Она не затянется. Не заживёт. Ее нечем заполнить, потому что в мире нет ничего соразмерного. Больше нет. Что такое затрудненное дыхание продырявленными легкими по сравнению с отсутствием мотива вообще дышать? Жить? Олег Волков уже не жив. Он убит в душном подземелье, запертый со знакомыми и незнакомыми людьми. Застрелен лучшим другом в затеянной им игре. Его смысл жизни нажал на курок пять раз. Без промедления. Без раздумий. Наемник уже не чувствует той разъедающей горечи, которая терзала его на больничной койке, пока врачи упорно боролись за его жизнь. Он вообще больше ничего не чувствует, кроме где-то на периферии сознания раздражающей физической боли. Он когда-то терпел раны разной степени тяжести. Выкарабкивался в чудовищных условиях Сирии, где процветала антисанитария и любая пылинка могла занести в раскуроченную рану какую-нибудь погань. Но сейчас, даже после оказанной профессиональной помощи, после месячной комы и лёжки долгими неделями под ИВЛ, Олег чувствует себя по-настоящему слабым. И это чувство он мог бы ненавидеть, как ненавидел его раньше и всеми силами искоренял тренировками, занятиями боевыми искусствами, а после и упражнениями в тире. Но тогда была цель. Каждый меткий выстрел. Каждый поверженный противник или очередной выполненный норматив – это шаг вперед. И вслед за целью рождалась мотивация. Был смысл.  Что же осталось у него теперь? Только пустота, в которой тлело слабое раздражение. Чужую неудобную куртку хотелось немедленно содрать с себя и вышвырнуть прямо на улицу. Волков с отторжением вспомнил, как, придя в себя, принял рыжеволосую медсестру за того, о ком думать Олегу было теперь невыразимо тяжело. Да и как вообще он мог так обознаться? Конечно, всему виной чертов цвет волос и едва пробудившееся сознание. Но, черт побери... Когда-то во всех смыслах родное лицо на миг всплывало в памяти, но наемник раз за разом отворачивался от образа, любой намек на который причинял тупую боль. Рыжие, подстриженные волосы, жёлтые глаза, усмехающееся, самодовольное лицо. И этот человек был Волкову дороже жизни? Был. И ради него наемник делал всё. И теперь его предательство посеяло в зияющей пустоте глухую злобу.  От одного упоминания имени становится погано.  И все эти чувства возрастают во сто крат, когда Волк осознает, что... Переживает. Он, черт побери, до сих пор переживает за эту мразь, которая была главным, блядь, человеком в его жизни! После того, что Разумовский сделал, он – Олег, – все равно не может перестать думать о нем. Не может прекратить размышлять о поисках. Кодировка. Зависимость? Или, казалось бы, абсурдное нежелание поверить в то, что лучший друг всегда был таким? Погруженный во все эти мысли, Олег вышел из автобуса. Вокруг уже давно стемнело. Белый снег, окрашенный желтоватым светом уличных фонарей, хрустит под ногами. В спину дует морозный ветер. Контраст слишком сильный после душного автобуса. Олег чуть вжал голову в плечи. Тяжёлое дыхание тает во мраке густым облаком пара. Взгляд сверлит тёмную улицу. - Они это серьёзно? – Серёжа брезгливо оглядел облезлый двор-колодец. – Это вот это они называют господдержкой? Олег окинул взором утопающий в тени двор. Даже здание детского дома теперь казалось менее удручающим, чем зрелище, которое они с другом наблюдали в эту минуту. Он посмотрел на Разумовского. Рыжие брови нахмурены, отросшие рыжие волосы собраны в небрежный хвост. Волк принял решение. - Потерпи немного. Скоро у нас будет жильё получше, - он улыбнулся другу и ободряюще потрепал его по плечу. – Теперь мы со всем справимся. Олег сделал шаг во тьму.