По заслугам

Родных и близких Юлии обо всем уведомили. С похоронами помогали все, кто был неравнодушен. Даже в участке коллеги Грома как-то негласно скооперировались и Цветков от имени всего отдела передал через Прокопенко небольшую сумму. К майору мало кто относился исключительно с симпатией, однако все понимали, как Игорю была дорога покойная. Да и чего греха таить – всем было видно, как она изменила Грома. В Интернете подписчики Пчёлкиной запустили целый флешмоб памяти смелому и дерзкому блогеру. Во всех соц. сетях, рядом с новостными статьями о Венецианском инцеденте и судебном процессе над Сергеем Разумовским, публиковались целые посты от фанатов и неравнодушных с соболезнованиями и поддержкой в адрес семьи погибшей. Злые языки, конечно, тоже высказывались, но их злорадные комментарии тонули в дизлайках.  Однако вскоре вскрылась и обратная сторона. Кипел не только Рунет – случившееся уже через несколько дней обсуждалось в мировых СМИ. Телевидение, газеты, Интернет. Полицейский участок чуть ли не каждый день осаждали толпы журналистов - пытались выяснить подчас абсурдные вещи. И после того, как Дубина атаковала новая партия охотников за сенсациями (будто одной им было недостаточно) в попытке выяснить что-то об отношениях майора Грома и Юлии, Фёдор Иванович потерял терпение и запретил работникам СМИ приближаться к участку, мотивируя свое решение тем, что они создают препятствия сотрудникам при исполнении, что это уже как минимум административная ответственность и вообще "участок вам не Дом-3". Только после этого журналисты нехотя сняли осаду и убрались восвояси додумывать самостоятельно то, что не удалось разузнать. __________________________________________________ Похороны постарались организовать незаметно, насколько это было возможно. Родственники не хотели превращать их в шоу, куда набегут СМИ и фанаты. В полиции с этим помогли и церемония прошла как положено. Дубин познакомился с родителями девушки, выразил им соболезнования и долго говорил с ними, параллельно бросая взгляды по сторонам. Федор Иванович, тоже приглашенный сюда, заметил это и, как выдалась минутка, подошёл к Диме. – Всё Игоря ищешь, Дим? Сказать, что Дубин был удивлен проницательностью начальника? Может быть он и удивился бы, но его мысли заняты другим. – Неужели он не придет, Федор Иванович? – Дубин посмотрел на полковника так, что у последнего защемило в сердце. – Его ведь отпустили. Он должен был вернуться уже давно, но я не застал его дома. Я думал, что уж сегодня-то он.. должен появиться. Прокопенко вздохнул и покачал головой. Он сделал знак Диме следовать за собой и, когда они отошли немного в сторону от остальных, заговорил негромко: – Я тоже так до него и не смог дозвониться. Жена вон тоже волнуется, переживает. А Игорёк.. Он такой человек, Дима. Он и раньше-то не любил в толпах. Ну, сам знаешь. А уж теперь-то. Игорь сейчас себя винит в произошедшем. Ну-ну, погоди, – полковник жестом остановил молодого человека, собравшегося было встать на защиту напарника. – Никто с этим не согласится. Ни я, ни ты, никто. Но Игорь такой человек. И соболезнований или утешений и слушать не станет. Не вынесет он такого. И в глаза Юлькиным родителям смотреть не сможет. Они дошли до старой скамейки, что стояла недалеко. Прокопенко сел, жестом пригласил Диму присоединиться. Дубин смотрел, как плачут над свежей могилой осиротевшие мать и отец. Как в немой скорби склонили головы другие родственники и друзья, которых Дима видел впервые в жизни. Он вдруг почувствовал себя здесь чужим. Снова вспомнил, как, кажется, целую вечность назад сидел на крыше со своими друзьями и смотрел очередной, свежесмонтированный Пчёлкиной выпуск. Как она с горящими глазами рассказывала об очередном компромате на какого-то бизнесмена. Игорь ещё сначала фыркал, но потом вроде одобрил.  Глазам стало мокро и Дима снял очки, незаметно вытирая глаза большим пальцем.  – Мы, когда Константина, отца его, хоронили, – вновь заговорил Прокопенко. – Игорёк у гроба стоял. Хмурый. Сло́ва не вытянешь. Я тогда заметил, как ему тяжело. И не только от утраты. Ему тогда лет восемь было. Как сейчас помню: стоит мрачный. Ни слезинки не уронит. И кто бы к нему не подходил, никому не отвечал. Я тогда всё понял, увел его. Ну и.. с тех времён так и повелось.  Дима слушает полковника внимательно. Он не знал таких подробностей о прошлом напарника. Тот хоть и сдружился с Дубиным, но о себе все равно особо не распространялся – не привык о себе говорить. А Дима со временем к этому качеству друга приноровился и, как раньше, вопросами особо не засыпал. Но зато каждую рассказанную майором историю слушал жадно и бережно хранил в памяти. – Ничего. Господина Разумовского ждёт суд и тюрьма. За все его преступления он обязательно ответит. А наша задача: работать. Сообщников искать. А что до Игоря, – полковник поднялся со скамьи и положил руку Диме на плечо. – Он объявится. Обязательно. А мы к этому моменту должны сделать всё, что от нас требуется.  Дима кивнул. Проводил начальника взглядом. Федор Иванович не увидит, как помрачнеет взгляд молодого человека, достаточно будет мужчине повернуться спиной. Искать сообщников.. Как бы по́шло ни звучало, а после похорон Юли жизнь пошла своим чередом. Со временем утих ажиотаж вокруг Венецианского инцедента. Разумовского упекли куда-то далеко и, как Дима надеялся, надолго. Куда – намеренно никто не озвучивал. Прошлый побег из психиатрического учреждения стал хорошим уроком.  Дворец в Венеции опечатан и оцеплен – там якобы до сих пор ищут зацепки на все новых и новых подозреваемых и возможно выживших свидетелей – было ясно, что у Чумного Доктора было достаточно сообщников и связей, чтобы беспрепятственно приобретать дворцы, оружие и оборудование. В верхах дело постарались замять как можно скорее. Что там решали между собой посольства и политики или что стало со знаменитой соц. сетью – то уже было объектом интереса для сплетников и диванных экспертов. В основном народ опасался, что соц. сеть закроют. Даже где-то уже создали петицию. Только на деле правительству пока не удалось перехватить контроль над детищем миллиардера - Разумовский сдержал свое слово. В участке дни проходили одинаково. Море бюрократии и парочка сколь возможно серьезных происшествий за месяц. Но жизнь прежней назвать было нельзя. Всё как-то грубо разделилось на "до" и "после". И пусть со временем эта рваная грань и стёрлась, менее ощутимой она не стала.  На канале Юли больше не выходили новые видео, не приходили с ее номера сообщения. Место майора Грома в отделе пустовало. И негласно всем отделом чувствовалось, что дело не в очередном отпуске от начальства за новый устроенный разгром, как это когда-то было на Дворцовой. Игорь уволился. Пришел поздно к полковнику, когда все остальные коллеги уже разошлись по домам. Узнали об этом не сразу – всплыло случайно. Кажется, все тот же Цветков приметил заявление на столе полковника. Дима едва мог поверить в это. Надеялся, что Игорь вернётся. Ещё несколько раз заходил к нему на квартиру, но дверь была заперта. Консьерж в подъезде рассказал, что Гром так ни разу и не появился. Прокопенко лишь сокрушенно охал, глядя на оставленные Игорем табельное оружие и удостоверение, которые он обнаружил в своем кабинете рядом с написанным заявлением. Грома лично он так и не увидел. Отходил из кабинета за кофе, а, вернувшись, обнаружил всё на своём столе. Майор знал, что начальник попытается его остановить, удержать любыми способами и подгадал момент, когда Прокопеныч отлучится. _____________________________________________________________ Прошло сорок дней. Над кладбищем нависла серая, мрачная масса облаков. Холодный ветер гулял среди ржавых крестов и гранитных надгробий. Наступающая осень уже затронула сочную зелень и та постепенно приобретала жёлтые и красные оттенки. Сыро. Дубин пришел на могилу подруги с небольшим букетом красных и розовых гвоздик. Свыкнуться с произошедшим было все так же непросто. Подсознательно Дима хотел в конце этого пути не обнаружить новой могилы, утопающей в венках и цветах. Не хотел вновь увидеть фото дорогого человека на каменной плите. Хотелось, чтобы это был просто очень длинный ночной кошмар. Что он проснется. И все будет как прежде. Но как прежде уже не станет и он сам понимал это.  Дима открыл небольшую калитку. Подошёл к одному из венков, поправил ленту. – Здравствуй, Юль.. Порыв ветра запутался в светлых волосах и Дубин поежился.  – Ты прости, что раньше не приходил. У нас тут без Игоря тяжко всё идёт. Да и вообще... Молодой человек рассказывает всё, что произошло за этот месяц. Об Игоре, о заключении Разумовского, о том, что следствие продолжается по сей день. Обещает, что они обязательно найдут всех причастных и никто не останется безнаказанным. А после замолкает и долго смотрит на поставленную в рамке фотографию с черной лентой в углу. На ней Юля улыбается. Ветер всколыхнул красные волосы и девушка так и застыла на снимке в попытке убрать непослушную прядь за ухо. Дима помнит эту фотографию – он сам ее и сделал. Игорь тогда ещё долго пытался увильнуть от объектива и ни в какую не хотел присоединяться. На глаза наворачиваются слезы. Дима моргает. Шмыгает носом. Плотнее кутается в пальто. И тут его внимание привлекает особо яркое пятно среди уже подмерзших цветов. Букет свежих, ярко-алых роз, завёрнутых в прозрачную пленку.  Дима какое-то время смотрит на него, выделяющегося среди гвоздик и белых лилий, а после поднимает голову и озирается по сторонам. Ищет среди надгробий и редких деревьев знакомую фигуру. Но кладбище пустует. Только где-то вдалеке чьи-то родственники склонились над неизвестной могилой.  Возле роз находят свое место гвоздики. Дима прощается с подругой. Обещает непременно прийти снова. По усыпанной гравием тропинке шагает быстро, почти торопливо. Он никогда не забудет ее. И скорбеть где-то внутри не перестанет никогда. Но сидеть и ничего не делать Дубин не может. Не имеет права.