Вечные и чужие

Утреннее солнце горело, море пело, и ветер шуршал в волосах. Пошарпанные дома стояли близко друг к другу, своими грязными разводами радуя глаз. Окна были открыты нараспашку. Пустота казалась медленной, тишина — тягучей. Каменная дорожная кладка нагревалась, свежесваренный кофе вкусно пах, и дым его растворялся в свежем воздухе. Облака по небу плыли воздушные, и синева бесконечная становилась все светлее. Чан Вонён сидела в небольшом кафе за столиком на улице. Деревянный стул с подушкой принял её, и она была рада просто разглядывать пустую улицу. Тень соседнего дома падала, а рядом большой квадратной полосой оставался свет, и Вонён смотрела на него и пила холодный кофе, глотая его через трубочку. Пузыри лопались, разбрасывая маленькие брызги. Жёлтые фасады зданий с редкими надписями завораживали её, а темно-зелёный цвет кафе словно держал в пелене и прятал. Чан Вонён чувствовала себя сидящей в оазисе посреди душной пустыни, в голове играла какая-то придуманная мелодия, и только бармен гремел стеклянными стаканами. Что она тут делает? Почему приехала именно сюда? Сама не знает. Где-то вдалеке послышался гул мотора. Лимонный мопед медленно пробирался по узкой улочке, стуча колёсами по камням. Вонён сглотнула и начала с интересом разглядывать, как мопед проезжает мимо неё, останавливается в полосе света и юная девушка снимает с себя шлем, поправляя короткую стрижку. Незнакомка слезает с сиденья, выдергивает ключ и оставляет шлем. Белая рубашка поверх топа, шорты — Вонён впитывает каждый её шаг. Снова поправляет волосы и входит в кафе, просит кофе, стучит пальцами по барной стойке — Вонён не отворачивается, только продолжает пить через трубочку. Дожидается свой напиток, выходит на улицу и приземляется на стул рядом — Вонён пугается. За спиной незнакомки красивая декоративная пальма, и волосы у нее милые, и губы аккуратные. Чан легко улыбается. — Мы знакомы? — Вонён немного наклоняет голову. — Я Ан Юджин. Вы? — Викки. — Теперь знакомы. — Незнакомка смеётся — у неё красивые зубы — и подпирает голову рукой. — Нравится Вам здесь? Чан Вонён делает вид, что думает. — Нравится. Здесь спокойно. — Здесь лето ощущается летом. — Кажется, что да. Здесь время ощущается летним сном. Юджин кивает. — Мне нравится Ваш мопед. — Вонён улыбается. — Хотите прокатиться? Съездим к морю, если у Вас нет планов. Чан делает последний глоток кофе, кивает: — У меня никогда нет планов. А ещё Чан Вонён никогда ничему не придаёт большого значения. Она плывет оттенками по безжизненным дням в поиске эмоций и ощущений и раскрашивает серое голубым. Юджин быстро допивает кофе, крутит ключи на указательном пальце и ведёт Вонён к летнему транспорту. Чан поправляет жёлтый сарафан, садясь сзади Юджин. — У меня только один шлем. — Вздыхает. — Мне он не нужен, — смеётся Вонён. И они трогаются, скатываются вниз по длинной узкой улочке. У Чан Вонён от ветра почти слетает шляпа с длинными краями, и она придерживает её одной рукой, второй ещё крепче хватая за талию Юджин, прижимаясь все ближе. Улыбается. Фасады домов мелькают, превращаясь в одно желто-оранжевое пятно, и солнце припекает, плечи неприятно жжёт, редко отступая, позволяя накрыть их тени. Итальянские надписи смешиваются и превращаются в бессвязную чепуху. Ан аккуратно маневрирует мимо машин и редких людей, из местных кафе доносится аромат свежей выпечки. И всё больше начинает пахнуть морем. Минут через двадцать показывается пляж, дома больше не прячут их от солнца, и руки начинают гореть. И глаза щиплет от света. Море слизывает песок, пена растворяется с хрустом и отступает. Они совсем одни под этим палящим солнцем. Это преступление — вставать летом раньше десяти часов утра. Чан Вонён снимает фисташковые туфли на низком каблуке, босыми ногами бежит по песку. Горячо. И приятно. Юджин вылезает из кроссовок, идёт следом. Горизонт так далек. Его невозможно разглядеть. И смотришь, и смотришь на бесконечную гладь, темные волны, слияние неба и моря, словно это все одно, и ты совершено один на этой бескрайней земле. Ан падает на песок, собирает, сжимает его руками, следит за Вонён, которая наклоняется к морю и касается его пальцами, пока прибой обнимает её. Лицо ласкает морской бриз, и солнце обжигает своими глазами. Становится дурно. Возможно, Чан Вонён чувствует что-то особенное, что-то, что роднит её с водой и с миром. Возможно, она ощущает, как плывёт по этим дням и ускользает, не позволяя никому схватить себя или удержать. Ищет маленькие щелки, убегает через них, стремится дальше к огромному океану. Юджин смотрит на неё печально, поправляет волосы, встаёт и идёт к воде, оставляя кроссовки подальше, чтобы они не промокли. Вонён хватает её прохладной рукой, тянет в воду и смеётся. Чан видит, как Юджин оголяет белые зубы, видит, как горит чужое лицо. Она переплетает пальцы, они заходят глубже. Жёлтый сарафан Вонён промокает, длинные края шляпы скрывают её блестящие глаза от солнца. Юджин чувствует, как ступает по скользкому дну. Неуверенно, медленно. И сжимает пальцы Чан, надеясь, что та не утечет от неё. Платья, рубашки — все становится мокрым, неприлично липнет к телу. Ан скрывает белые плечи Чан Вонён от солнца своими ладонями, перемещается под длинные края шляпы и целует холодные губы. На языке остаётся привкус корицы и кофе. А Вонен ощущает солёные разводы. И тело замерзает от температуры воды, пока внутри что-то горит. Чан сжимает холодными пальцами тёплое лицо Юджин, волосы развевает лёгкий ветер. Тень шляпы скрывает их лица. Они падают на песок, а потом кажется, что падают на кровать. Постельное белье пахнет чистотой, белый тюль взлетает облаками, скрывая морские поцелуи. Тишина. Солнце в зените, после — плывёт вниз так же, как Юджин плывёт под водой к Чан Вонён, цепляет её мягкую кожу ногтями, кусает прибой, ногами ковыряет песок. Солнце рыжеет, от Чан Вонён пахнет итальянским раем, а на небе вырастают оранжевые облака, рушащие мир апельсиновым соком и белым вином. Вонён звучит музыкой Рахманинова и выглядит картинами Моне, она растворяется в деталях, состоит из воздуха. И кажется, что она повсюду. Юджин падает, смеётся и плачет, и все эмоции превращаются в оттенки, а оттенки бегут по их телам жёлтым, розовым, зелёным. Духота сжимает лёгкие, от корицы першит в горле. Юджин прикрывает спящую Вонён одеялом, подбирает рубашку, следя за тем, как солнце встаёт из-за горизонта снова. Это так печально. Печально, что Вонён никак не может запомнить её лицо. Чан Вонён нигде не остаётся, она налегке плывёт по этому миру без места и имени. В этом её суть. Не все способны быть и изливаться, кому-то всегда нужно стремиться вперёд. Вонён улетает семенами одуванчика. Сеул, Будапешт, Осло — она выбирает места наугад и едет туда, куда бежит её сердце. Чан не может остаться, потому что это скучно. Города меняются, а смысл остаётся прежним. Пекин, Стамбул, Копенгаген. Как листья — осенью, весной, летом, на деревьях, на земле и в ладонях — остаются листьями, так Вонён не меняется от разницы обстоятельств. Юджин закусывает губу. Навсегда незнакомка. Какой бы пляж, какую бы улицу не пришлось посетить — навсегда незнакомка. Катается по миру вслед. И теперь уже Ан не имеет ни места, ни имени, ни предназначения. Хотя, может быть, её предназначение — любить Вонён? Лучи пробиваются через шторы, солнечные зайчики бегут по мягкому лицу Чан Вонён. Пахнет теплом. Юджин одевается. Пора уходить. Её никто не помнит. Италия провожает душными улицами, грязными стенами старых домов и неравнодушным, тяжёлым дыханием моря.