Вечные и чужие

Le bon Dieu envoie toujours des culottes á ceux qui n'ont pas de derrière…

Над Елисейскими полями восходит солнце ярким оранжевым шаром, словно абрикосовой водой наполняется воздух. И большой-большой абрикос — солнце — плавает в ряби. Триумфальная арка бросает тень. С утра еще нет такой духоты, но уже чувствуется, что в Париже лето. Облака начинают прятать выцветающий абрикос. Доброе утро, Париж! В будний день в Лувре не так много людей, как в выходные. Тем более с утра. Чан Вонён стоит напротив Мона Лизы. Она бы хотела дотронуться до нее пальцами, ощутить краску под ногтями, расковырять картинные губы, возможно, вставить свои. Но — о нет — Мона Лизу прячут под толстым-толстым стеклом. Вонён вздыхает. Высокие потолки. Кондиционер. По коже бегут легкие мурашки. Вонён сегодня — совершенная француженка. На ней что-то от Dior, тонкое черное платье, туфли на шпильке, и волосы завязаны бантом. На самом деле, в Париже она остается дольше, чем в других городах. Как-то здесь особенно хорошо. По полу стучат чьи-то туфли. Кто-то в этих туфлях подходит, становится рядом. Вонён поворачивается, разглядывает чужое темно-синее платье. Думает о том, что после девяти вечера хочет зайти в Les Ombres, полюбоваться небом. Незнакомка глубоко дышит. — Вам нравится картина? Вонён делает вид, что думает. Продолжает смотреть на Мона Лизу, на ее загадочные губы. — Конечно. Мне нравится все, что так или иначе похоже на меня. — Прикусывает губу. — Как вам кажется, о чем она думает? — Кто? — Мона Лиза. — Она ни о чем не думает. Вонён качает головой. — А мне кажется, она думает о том, как это прекрасно — остаться в вечности, так никем и не понятой. Незнакомка легонько смеется: «Кто знает, кто знает…». Вонён краем глаза рассматривает ее. Глядит на тонкие открытые плечи, волосы, лишь слегка достающие до них. На туфли. На колени. Потом вновь на Мона Лизу. — Как Вас зовут? — подает голос незнакомка. — Маркиза де Помпадур. Они обе смеются. — Любовница Людовика XV? Незнакомка улыбается, Вонён глядит на нее через левое плечо. Зубы красивые. — А если честно? — Если честно, то Леди Виктория. Красиво звучит, правда? — Вам идет титул. — На что Чан кивает. — Я Ан Юджин. — Без титула? — Без. — Как скучно, — подводит итог Вонён. — Идёмте завтракать мороженым. — Вы всех незнакомцев зовете на завтрак? — Нет, только знакомых незнакомцев. — Тогда идемте. Выйдя из музея, они прошли по улице, почти ни о чем не разговаривая. Вокруг, подпрыгивая, неслись машины, солнце было спрятано серыми, словно измазанными облаками. В туфлях болели ноги Юджин, ноги Чан Вонён порхали. Узоры плитки смешивались. Особенно занятые французы пихали их своими плечами, кидали: «Pardonne-moi». Юджин это раздражало, Вонён даже не замечала. Минуты текли, и воздух наполнялся духотой и пылью. Улицы сужались, дома загрязнялись, кафе лишались слишком ярких и вычурных вывесок. Вонён держала Юджин за руку, Ан плелась вслед, забывая, зачем она идет. Ладони потели. Вскоре показалось небольшое кафе. Чан радостно вошла в него, Юджин прикрыла за ними дверь, слыша перезвон. Мороженое на выбор — самое-самое разное. Стеклянный прилавок был измазан отпечатками пальцев, продавец-француз скучающе дул в свой ус, обмахиваясь свежим выпуском газеты, стараясь спрятаться от жары. Картины висели старые, кем-то давно нарисованные. А возможно, просто распечатанные. Вонён взяла мороженое абрикосовое. Юджин — тоже, потому что Чан взяла. Мороженое продали им в вафельных стаканчиках, обернули салфеткой белой, пожелали удачного дня. Кажется, они этого не заметили. Или не поняли. А может, все вместе. Они вышли из здания, продолжили идти, заметив вдали какой-то милый парк. Деревья шумели листвой на ветру, легонько покачиваясь и шурша. Серый асфальт, серое небо, серая кожа, только мороженое оранжевое, оно сияет фонарями, далекими огнями покинутой Италии. Юджин это расстраивает. Чан Вонён слизывает капли, текущие по вафельному рожку, белыми зубами вгрызается в мороженое, пережевывает его. Мороженое в руках у Юджин тает. Она не замечает. Абрикосовые реки начинают волноваться. Где-то на солнце происходит взрыв. Когда-нибудь этот взрыв нас всех убьет. В парке старые деревья. Наверное, их посадили после войны. Небольшой фонтан пускает тонкую струю воды в небо. Потом она, эта струя, падает толстыми каплями, бьется об воду и расплющивается. Они находят свободную лавочку в тени. По пальцам Юджин текут сладкие абрикосовые ручьи, и Ан вытирает их о салфетку, зубами набирая побольше мороженого и откусывая вафельный рожок. Лавка под ними деревянная, крашенная кем-то целую тысячу раз, а под ногами вместо плитки мелкие камушки. Струя вновь разбивается о воду. — Вы счастливы? — Юджин задает вопрос тихо. — Счастлива? Наверное. — А что это значит — быть счастливым? — Быть собой. Юджин глубоко вздыхает. — А если я не знаю, кто есть я? Вонён пожимает плечами. — Значит, Вам стоит это узнать. И жизнь изменится. Ан закусывает губу. Легко сказать. Больше ничего не спрашивает. Легкий ветер развевает волосы Чан Вонён. Юджин поправляет свои. Кто есть она? Раньше у нее были цели и желания, но сейчас? Сейчас все странно. Звенит колокольчик. Вонён зовет покататься на велосипеде, Юджин садится, ставит ноги на педали. Когда они проезжают мимо фонтана, на них падают капли. Они скрашивают Ан лицо, и слезы скатываются по ее щекам. Солнце выходит из-за облаков, высушивает кожу. И Вонён улыбается, начиная крутить педали еще быстрее. Сигналят машины. Через листву пробираются солнечные лучи, они подсвечивают прожилки и рентгеном сканируют абрикосовые сердца. У Вонён оно расцветает весенними цветами. У Юджин опадает. Быть тут сложно, любить — тоже сложно, особенно тех, кого любить хочется. Юджин вдруг думает о том, что лучше быть любимой хорошим человеком. Раньше она никогда о таком не задумывалась. Возможно, Париж что-то изменил. И этот будний скучный день, и этот велосипед, и то мороженое. Ан отпускает руками руль, ощущая какое-то странное парение. Ее глаза выкатываются, волосы путаются, Вонён смеется и продолжает катить велосипед по дорожке. Они выезжают к Сене. По реке идут корабли. Юджин представляет себя на большом судне в открытом океане. Например, в Тихом. И там о корабль бьются огромные-огромные волны, шатающие, опрокидывающие, и ты стоишь на нем, маленький, ненужный, незамеченный, ощущая живой страх перед чем-то, что гораздо могущественнее тебя. И что-то такое ждет ее. И она боится встретиться с этим лицом к лицу. Машины катятся бок о бок с ними. В каблуках Чан Вонён неудобно крутить педали. Юджин наблюдает за бантом в ее волосах. У нее развивается морская болезнь.