Не от мира сего

Как его старый учитель всегда сказывал «Не будешь мечом уметь обходиться – руки-ноги не отыщешь боле». Старик не долго с ним пробыл, батюшкой за грань отправленный, но в науке его Кимхан правду узрел. Ежели не мог бы он железом махать, нечисть бы его давно погрызла да понадкусывала. Навык свой он оттачивает, упражняясь, когда солнце за горизонт заходит, в зале подземной запираясь, чтобы от глаз любимых себя скрыть. Без рубахи заниматься сподручней, только показывать любимому Порче спину, отцом изуродованную, не хочется ему вовсе. Не думает он только, что связав с мальчишкой себя все ключи ему от дверей в замке выдал. Вот тот и забредает, за ним от двери наблюдая, в танце опасном кружащемся. Замечает его Кимхан, только когда останавливается, спиной, рваными шрамами покрытой, к мальчишке замерев. Порче вздыхает тяжко, но ни слова ему не говорит, к себе разворачивает, плечи мокрые поцелуями покрывает, слезами своими умывает. Прижимается близко так, словно жизнь его от того зависит, не думает, что потом весь пропитается, только желая его согреть. Кимхан из рук выпутывается, в глаза чужие виновато смотрит, только Порче не позволяет и слова ему сказать, губы поцелуем сминая. В мыльню его в спину изуродованную и толкает, грозным голосом велит вымыться, чтобы с ним ложиться. Кимхан старается не думать о том, что вновь спать будет, прижимая ладное тело так близко, как вольно будет. Что не пугают мальчишку шрамы его, что на теле, что на душе темной обосновавшиеся. В мыльне он под воду с головой уходит в нагретую толщу, под ней себя успокаивает, сердце бешенное усмирить пытается. Толку от этого мало, Сила бьется и рвется из него наружу. Кимхан себя в руках своих удержать не способен сейчас, только из мыльни выходит, как тенями в спальню к себе спешит, где Порче, в рубашке и штанах черных, из его платника вытащенных, сидит, ноги с кровати свесив, шкуры звериные между пальцев пропуская. Колдун у тонких ног снова опускается, выпускает Силу, давая ей свободу тугими спиралями вокруг них закручиваться. Мальчишка к нему руки тянет, пальцами в мокрые волосы зарывается, что-то спокойное шепчет, тихое. Укладываются в постель, и мальчишка к нему жмется, крыльями и руками его укутанный, мехами сверху накрытый, сам его дыханием своим отогревает. Губы его поцелуями мажет, языком по ним проводя, на шее влажные полосы оставляя. Кимхан едва живой от ласки обжигающей, такой приятной, что тошно от себя самого, колдуна проклятого, что у Порче все до последней капли обирает, жадностью своей топит в себе еще глубже. Мальчишка засыпает, а он глаз сомкнуть не может, боится гнилью своей нежную душу изгваздать, светлое все, что в том есть, тьмой обратить. Он опускается на колени подле спящего Порче, тихо дышит, боясь даже шевелением лишним потревожить чуткий сон любимого мальчишки. Слезы, невесть откуда взявшиеся, глаза застилают мутью, заставляя голову в руки уронить. Могильный холод проходит по ногам, и Кимхан на ноги подрывается, низко Госпоже кланяясь. Бледноликая улыбается ему, как всегда, смотрит теплее, чем родня кровная, понимающим кивком на Порче внимание обращает. – Доволен ли мой Кимхан? Колдун снова на колени падает, отчаянно кивая, молчаливо Госпожу за ее выбор благодаря, за дар великий – любимым себя почувствовать. Бледноликая касается его лба ледяными обжигающими оттого пальцами. Кимхан чует, как сила его наполняет, намертво к мальчишке поверх рунного ошейника привязывает. – Мира в пути, дитя. По щеке его сбегает одинокая, тонкая слеза, вырванная неожиданным благословением. Нет в мире боле силы той, что его мальчика у него забрать сможет, раз уж сама Бледноликая словом и Силой своей печать на нем закрепила. Дитя любимое в смертные руки вручила. Госпожа свое обещание сполна исполнила, теперь только ему остается счастье хрупкое из рук не выпустить. Не позволить Порче сомневаться в выборе своем ни на один миг. Порче глаза раскрывает, от сна пробуждаясь, рядом его не находит и руки тянет вниз, за кисти почерневшие своими цепляясь. Словно не обжигает его пальцы холод могильный, словно тьма, что и по чужим пальцам ползет теперь от его рук, не страшит смелое молодое сердце. – Ложись, славный мой, а то хворь схватишь. Кимхан на кровать забирается, руки вокруг тонкого тела оборачивает и макушки губами касается. Засыпать на сей раз спокойно, словно нет в нем больше ни тьмы, ни страданий. Просыпается он, едва рассвет в силу вступает, в подвалы свои спешит, из рук цепких выпутываясь, торопится Госпоже подношение сделать, чтобы связь свою с Порче укрепить. В темном мраке сыро и каждый шаг эхом отражается, но Кимхан голыми ступнями по теплому камню идет, в центре становится, все нужное, Сайласом приготовленное, Ресом в лесу пойманное, готовым находит. Сила у ног клубиться послушным туманом, обволакивает его жальным холодом, окрашиваясь в алый медленно, повинуясь ударяющимся о пол каплям, что текут из распоротого брюха змеи. Кимхан пальцы тонкие окунает в разрез, позволяя кистям тоже напитаться цветом, катрены благодарственные от стен отталкивается, эхом гуляет под сводчатым потолком ритуальной пещеры. Он чует спустившегося через арку Порче еще до того, как тихие мальчишечьи шаги отразились от первых ступеней. Закончить литанию раньше он не может, откатом от Госпожи за такое пренебрежение его приласкает так, что костей не соберешь по полу. Кимхан вдыхает глубоко, прогоняя от себя боль и страх, оставляя только пустые мысли, не допуская даже тени сомнения в своей правоте. Тьма внутри клубится, с той, что снаружи сродняясь, затягивая пол и стены мглой и холодом. Кимхан чует, как тянет мальчишку к нему, как тонкие руки касаются его лопаток, обвивают за живот. Теплые губы касаются его плеча через тунику, а литания звучит только звонче, Сила радуется словно, тянет еще и Порче для своей привязки. Колдун один в эту тьму шагнуть должен, только мальчишка любимый за спиной стоит и нельзя теперь, чтобы не напугать, чтобы не стать для солнца кошмаром. Тьма трещит искрами, затягивает его в себя вместе с Порче, в ушах вскрик эхом отдается, когда во Тьме сталью блестит клинок, нити стальные разрывающий, Силу его выпускающие наружу. Та вокруг мальчишки клубится, но Кимхану даже сдвинуться с места не дает, только кожей чувствовать, что напившийся крови любимый снова его за живот обнимает, нежной щекой к плечу его прижимается. В запахе родном от Детей Ночи нет ничего, только жальниками и пеплом от Порче пахнет, да цветами полевыми, что всегда на мягкой коже лепестками оседали. Мальчишка теперь им за версту пахнет, любая явь учует, даже ежели тот совсем один гулять пойдет. Кимхан их обратно в комнату тенями тянет, тихий серебристый смех Госпожи кожей чувствуя. Порче отмирает, глазами на него темными смотрит, на кровать затаскивает, на бедра его усаживаясь. Словно должно быть так, словно известно мальчишке что-то древнему колдуну недоступное. Свет чужой кожу греет, льется из тела любимого, как солнце, что весной землю промерзшую отогревает. Так и Порче собой его оттаивать заставляет, снова пробраться к ветру и небу, к счастью. – Покажи мне, Кимхан, и ляг со мной таким, какой есть. Колдун воздух из легких словно теряет, когда слова чужие слышит, потому что он только чувства свои вслух признал, а Порче его такими словами завлекает. Только вот мальчишка не поясняет ничего, на себя его тянет за плечи, пальцами лицо гладит, сморит в глаза темные и алым горящие полосы и целует его, как будто в мире никого желаннее для него нет, как будто краше его никого не найти. Темные крылья вокруг них воздух подрагивать заставляют, пока Кимхан дыхание выровнять пытается, пока себя еще в узде держит, чтобы не навредить, не ранить так доверившегося ему Порче. А тот улыбается ему, ладони их сплетает и к его запястью губами прижимается, шепчет что-то, от чего у него кровь чернеет, под кожей тонкой вены проявляя. Колдун свою ворожбу признает, вырвать кисть хочет, только не может теперь. – Тело свое тебе отдаю, – Порче ему в глаза смотрит, в губы самые слова ритуальные шепчет. – Силу твою с тобой разделяю. Не по власти твоей, а по сердцу своему. Кимхан глаза закрывает, ветер за окном бушующий, под кожу ему забирается через стены каменные. Чем заслужил он дар такой – сил нет помыслить даже, только Госпоже молитву потом отдать, за милость благодаря. – Силу свою с тобой разделяю, – Кимхан в ответ шепчет, в глаза горящие заглядывая. – Не по умыслу злому, а по сердцу своему. Тебе себя отдаю, тебя себе забираю. Отец, верно, за завесой вертится, весь извелся поди, на сына счастливого смотреть, того, что сам на вечность в одиночестве проклял. Только руки нежные, его рубаху с него тянущие, проклятье страшное снимают с него, глаза черные, что ночь без Луны-покровительницы, в самое сердце забираются, от оков его освобождая. Кимхан зубы стискивает, завязки рубахи на мальчишке тянет, от ткани избавляет. Видит Бледноликая, не такого он для Порче хотел, не желал под силой и мороком ритуальным постель делить, еще и скоро так, только вот жизнь их так распорядилась, из него заложника сделав. Мальчишка смелый, горячечный будто, в руки ему гнется, возбуждением пахнет остро так, что у него в груди трепет поднимается. Нежные бедра перед ним раздвигаются, приглашая, уверяя отсутствием дрожи нервной, что не страшно Порче, что тот его желает, как он его. Слов не находится, да и лишние они для тех, кто ритуалом в одно целое сросся, кто мысли чужие, как свои видит, желанием наполненные. Кимхан любимого тела касается мягко, восхищением одаривает каждый крохотный кусочек, ни одного не упуская, ни на миг не думая пренебречь лаской своей. К боли Порче готовит, заранее прощения просит, что страдать мальчишку заставит, себя за то корить до конца дней будет. Только Порче не от боли кричит, а стонет так сладко, словно медом растекается по кровати, когда Кимхан его своим делает, в целое их соединяя. Пальцы тонкие в основания его крыльев вминаются, шрамы рваные гладят, нежностью боль излечивая. Мальчишка так смотрит на него, словно умереть от счастья готов, а у колдуна в груди лопается последний отцовский дар – животное проклятье. Любовью сорванное, чистой и честной, силой первого единения, по своей воле ему отданного. Губы теплые его ледяные находят, Порче в его плечи давит, просит на постели лечь, крылья по шкурам разметать. Сам на нем двигается, по плоти его скользя, собой до темноты в глазах сжимая. Мальчишка себя руками касается, резко двигаясь, ладонью в его грудь у сердца упираясь, собой любоваться позволяет. Красивый Порче, как самое грешное, что фантазировал себе колдун о нем, с глазами тоже почерневшими, что ни радужки, ни белка в них нет, кожей, под которой ползущую по венам темную силу видно. Мальчишка на него телом заваливается, едва только каплями белыми удовольствие свое, как надутый шар лопает, его следом за собой утягивая, заставляя в глубине жаркой замереть. Кимхан отдышаться пытается, Порче руками и крыльями обнимает, от всего мира скрывая, вокруг них свет слепящий разгорается, под кожу впитываясь. Мальчишка глаза черные вновь открывает, клыками появившимися его за шею кусает, крови пробуя, новой, чистой, только ему одному принадлежащей. Свою шею подставляет ему, не морщится даже, когда Кимхан ритуал заканчивает, ранки языком зализывая, улыбаясь дурно и счастливо. Госпожа в двери на дитя свое смотрит, ладонью по воздуху проводит, туман развеивая вокруг, но не трогая их. Колдун на Порче смотрит, что не изменился вовсе, таким же желанием, что раньше его изнутри обжигая. Понимает, что это не его литания в мальчишке желание пробудила, что слова, в начале сказанные, правда от сердца молодого пришли, что теперь он в черных руках своих держит. – Люблю, Кимхан. И буду, пока позволишь мне, вечностью твою с тобой разделить. Порче ему в губы шепчет, языками с ним в поцелуе новом сплетается, в шею тычется носом после, сонно клюя. Кимхана глаза закрывает, силой их тела очищая, шкурами накрывая, чтобы ничто не смогло чуткий сон его любимого потревожить. Колдун, что жизнь тьме посвятил, в свете свой покой находит.