Lullaby to sweetheart/Колыбель для любимого

На город Двайс надвигалось хмурое осеннее утро. Небо было тёмным и казалось немного печальным. Серые тучи быстро сменяли друг друга, иногда пропуская тёплые солнечные лучи, которые только начинали проглядывать на горизонте. Любой житель этого города, вероятно, счёл бы такую погоду весьма неприятной. Однако один юноша радовался этой непогоде, разделяя с ней своё одиночество. Город Двайс редко был лишен солнца, в основном он всегда был великолепен и по-своему завораживал этого ребёнка в любые времена года. Но только в дождливые сезоны можно было позволить себе грустно помечтать о чём-то далёком, наслаждаясь красотой старинных зданий, которые блекло виднелись сквозь цветное стекло комнатного витража, но которое можно было отчётливо разглядеть по пути в академию. Но такие сезоны были редки и кратковременны, и даже осенью дождь шёл крайне редко. Из-за этого юноша всегда чувствовал несоответствие между его внутренним состоянием и погодой. И это печалило Адлина, ему хотелось, чтобы хотя бы природа разделяла его боль. Но он всегда только хочет. Только хочет. «Быть непоправимо несчастным - постыдно.» Но что делать Адлину, если его жизнь полна разочарований и боли? Омега долго размышлял об этом и пришёл к выводу, что ему не перед кем чувствовать стыд. Адлин считал, что все люди в его жизни не имели права осуждать его за что-то. Адлин не был виноват в том, что он появился на свет, не был виноват и в том, каким он родился. Адлин не выбирал такой жизни, но он смирился с ней. У него просто не было выбора не смириться. Размышляя над этим, омега положил исхудавшую руку с рубцами на кусочек прозрачного витража. Солнце уже сияло на небе, предвещая новый день. Его день. Адлин был уверен, что холодный рассвет сегодня нежно ласкал только его лицо, делая юного омегу сегодня кем-то важным и особенным. Это созданное фальшивое ощущение, что именно сегодня юноша по-настоящему важен, давало чувство лёгкой радости. Сладкая-сладкая ложь. Но такая необходимая. И от мысли особенности этого дня ему было необычайно тепло, волнительно и одновременно неприятно. Для омеги утро впервые вещало о чём-то хорошем. Через окно в комнату пробивались редкие цветные лучики солнца, воплощая на бледных, выцветших деревянных стенах восхитительные цветочные узоры. Только сегодня Адлин был решителен как никогда. Ему впервые было так спокойно и в то же время неуютно. Только сегодня он нашёл решимость попрощаться со всем. С сожалением, болью и мечтаниями. С ненавистью, завистью и надеждой. Адлин знал, что сегодня действительно будет хороший день. Он же будет хорошим, да?

***

Время медленно приближалось к шести часам утра. С тяжёлой печалью Адлин взглянул на свои старинные наручные часы. Кожаный ремешок немного потёрся, но, несмотря на это, серебряный циферблат оставался таким же красивым. Эти часы ему подарил его брат перед отъездом вместе с другими подарками. Адлин очень дорожил этими часами, по ним он ориентировался во времени. Да и долгие годы носки сделали их верным спутником в его жизни. Адлин взглянул на них ещё раз, словно расположенные стрелки циферблата каким-то образом могли слишком сильно измениться. — Пора собираться на завтрак,—грустным, нежным шепотом произнёс юноша. Адлин говорил это себе без особой цели, просто потому что мог. Просто потому что ему этого никто не говорил. Омеге не с кем было разговаривать, а уж тем более не было никого, кто мог напомнить ему о завтраке. Никто не стал бы говорить с омегой без причины. Веской причины. Слуги герцогства Эрбаер просто игнорировали существование Адлина, так же, как и его семья. Адлин был одинок. И он знал это. И что бы быть нормальным общественным элементом, Адлин говорил. Думал. Много и протяжно. Вот почему разговоры с самим собой стали для юноши привычным делом. Он любил размышлять, спорить, анализировать свои поступки и действия, а затем озвучивать свои мысли кратко и тихо, для себя самого. Это помогало омеге, но в глубине души юноша знал... Знал, что ему просто необходим кто-то для беседы. Именно поэтому он как бы “тренировался” говорить с кем-то. Он надеялся, что найдётся кто-то, кто не будет к нему жесток, и тогда Адлин смог бы с ним подружиться. А для общения нужно говорить. Чтобы не опозориться. Ведь этот навык необходим для дружбы. Адлин всегда считал, что если бы у него был друг, он бы сделал всё возможное ради него. Он бы не жаловался, даже если бы тот был грубым, он бы даже не рассказывал о своих мучениях. Просто разговоры и немного времени вместе. Разве это так много? Разве так грешно желать кого-то рядом? Адлин понимал, что для него - да. Время безостановочно шло. Комната для юноши медленно наполнилась тяжёлым, словно ядовитым воздухом. Хотя на самом деле ничего не изменилось. Омега сглотнул. Он просто понимал, что с каждой своей мыслью и минутой он всё ближе к завтраку. А это разочаровывало. Утренний приём пищи всегда проходил в одиночестве, в пристройке для низших слуг. Так распорядился господин Анастасиус, когда Адлин впервые пришёл в особняк уже в осознаннаном возрасте. Теперь каждое утро, ровно в половине седьмого, Адлин должен был приходить и есть свою еду. Это время, которое было назначено омеге. Юноша всегда должен был есть ровно столько, сколько стоит на столе, будь там хоть пир на одного человека или вовсе пустая тарелка. Адлин, соблюдая при этом абсолютно все возможные правила поведения, манер и этикета за столом, должен есть изящно и красиво. Каждый кусочек он должен был разрезать на определённый размер, при этом, взяв определённый столовый прибор, он должен был просчитать определённое количество секунд, прежде чем положить кусочек в рот. Однако и жевать пищу он должен был определённое количество раз. А по окончании приёма пищи он должен был сказать определённые слова благодарности слуге, которая приходила забрать его столовые приборы. При этом его лицо должно было иметь определённое выражение. Всё должно было быть определённо, и никак иначе. Даже если слуга оскорбит или нанесёт вред Адлину, он всегда должен был благодарно улыбнуться ей, сказав, как ему понравился завтрак. Словно красивая послушная кукла или хорошо выдрессированная зверушка, которую не стыдно показать другим. Адлин должен был соблюдать всё, абсолютно всё, чему его учили, если не хотел получить действительно жестокое наказание от господина Анастасиуса или его мужа. После каждого такого приёма пищи юноша незамедлительно шёл в тайную уборную комнату, потому что вся поглощённая им еда становилась столь тяжёлой для его желудка, что помимо психологической, причиняла и физическую боль. И каждый раз Адлин понимал, насколько он отвратителен и жалок. Такому, как он, не позволительно иметь недостатков если он хочет быть нормальным человеком. Он всегда скрывал их, особенно от господ. Его тело, его характер, его “особенность”- всё это делало его ничтожеством, случайно произведённым на свет. Адлин знал это, как молитву. Ведь Адлину всегда было проще принять свою ничтожность, чем то, что возможно он может побороть её. Всё пошло не так ещё до его рождения. Так ему всегда говорили. Он бремя семьи, жалкое недоразумение, которое не должно было рождаться. Сначала маленький Адлин не понимал слов старших, он и звуки-то еле различал. Однако, став взрослее, он начал получать ”наказания“, постепенно понимая, о чём говорили взрослые. И он всегда соглашался с ними. Поначалу просто для того, чтобы к нему проявили капельку тепла и внимания. Потом он соглашался и признавал, что он недоразумение и монстр. Он делал это для того, чтобы его наказания стали немного легче, потому что ему становилось всё тяжелее их переносить. Однако позже он и просто соглашался, не имея сил и желания возразить что-то против. Да и зачем, ведь в основном, все эти люди правы. Он был рождён лико́рисом. Чудовищем, приносящим страдания, боль и смерть. Впрочем, сегодня Адлину не хотелось думать обо всех этих грустных вещах. Ему не хотелось думать о своей сути и о семье господина Анастасиуса. Только не в этот прекрасный день.

***

Юноша вздохнул. Он окинул комнату прощальным тёплым взглядом. Парень жил на чердаке особняка господина Анастасиуса около 12 лет, и, несмотря на ужас, который иногда происходил в этом месте, мальчик никогда не ненавидел его. Омега действительно был рад жить тут. Он судорожно поддерживал чистоту в комнате, но не из-за того, что слуги могут ему дать наказание, и не из-за того, что его приучали к безупречной чистоте и порядку, а из-за того, что он действительно привязался к этому месту. Здесь он не любил только стенные кандалы, хорошо спрятанные за встроенными в стену дверями с замочной скважиной, а ко всему остальному юноша питал сильные, тёплые чувства. Его письменный стол, стоявший у широкой выцветшей стены, всегда пах приятным цветочно-яблочным древесным ароматом. Адлин всегда прилежно и старательно учил на нём уроки, писал домашнее задание и читал книги. Маленькая, слегка заржавевшая лампа и твёрдый, специальный стул для ”поддержания осанки“ помогали ему в этом. Возле кровати стоял небольшой шкаф приятного шоколадного оттенка. Этот шкаф хранил в себе его воспоминания о защищённости и покое. После наказаний маленький Адлин любил скрываться в нём от всего мира, а после долгих слёз и истеричного смеха он часто засыпал там, забыв обо всех печалях, наполнявших его душу. Ему также нравился запах старой тёмной ели, из которой, видимо, и было сделано его небольшое укрытие. Но мальчик вырос, и места теперь стало недостаточно для его взрослого тела. Но от этого шкаф не стал менее любим, просто теперь в нём висела одежда. На другой стороне, возле белой старой двери, стояла жёсткая кровать с выцветшим розовым постельным бельём, которая всегда пахла солнцем и хранила один маленький секрет Адлина, в котором он не признавался даже себе. И столь любимая полка с книгами, стоявшая позади стола. Ах, он действительно любил эту огромную полку во всю стену, каждую книгу в ней, каждую страничку в этих книгах. Порой приходилось лазать по ней, чтобы что-то достать, но Адлину это всегда казалось очень весёлым. И он благодарил своего брата Миэля за этот прощальный подарок и часы. Почти все книги Адлин знал наизусть. Он бережно перечитывал их снова и снова, а когда ему давали новые письменные источники знаний, то Адлин был в таком восторге, что иногда искренне улыбался господину Анастасиусу и его супругу. Ему нравились абсолютно все книги: научные, исторические, политические и все остальные. Всё, что когда либо собирал Миэль. Всё, что когда либо давали господа. Однако больше всего он ценил классику - красивые трагические и романтические истории. Иногда Адлин мечтал стать героем этой cказочной истории, встретить красивого, доброго альфу, который защитит его и уедет вместе с ним далеко-далеко, подальше от его семьи и обязанностей. В отчаянные моменты именно эти мечты приносили лёгкую надежду на новое, лучшее завтра. А возможно, именно эти надежды и губили юношу день за днём, как самый опасный медленный яд. Ведь эти книги учили Адлина любить свою поганую жизнь. Но, помимо огромной книжной полки, было кое-что, что Адлин не просто любил, а трепетно обожал. Даже не обожал, возможно, боготворил. Этим предметом был старый, явно переживший не одно столетие, белоснежный рояль. Краска на нём держалась всё так же хорошо, хотя в некоторых местах были видны маленькие потёртости. Возможно, инструмент был самой ценной вещью в этой комнате. Не только в плане его физической стоимости и, возможно, культурного наследия, но и в том, что для Адлина этот рояль хранил тёплые воспоминания о дедушке Дэвисе, папе господина Анастасиуса. Ещё до того, как господин ввёл наказания, старый омега присматривал за Адлином. Юноша вспомнал жаркий солнечный день, цветущий розовый сад, большую беседку с потрясающе прекрасной хрустальной крышей. И этот рояль, но более ухоженный, чем сейчас. Каждая нота, звучащая из него, была прекрасной и волнующей. Яркой и незабываемой настолько, что любой, кто услышал бы эту игру, мог бы без памяти влюбиться в неё. Эта игра была как наркотик: услышав её раз, даже самый неблагодарный слушатель захотел бы продолжения. Под летним солнцем рояль не просто блестел, а сверкал как звезда, ну или возможно маленькому ребенку так казалось. Адлин любил эти мгновения, эти почти утерянные воспоминания. Юноша помнил, помнил как тёплые руки нежно касались его макушки. Он помнил, как Дэвис учил его нотной грамоте и первому в его жизни произведению. Это была сольная версия песни „Где мой разум?“ группы „Пикси.“ Но Адлин узнал об этом лишь недавно, на перемене в академии, когда кто-то говорил, что съездил в другой город и посмотрел какое-то кино, где использовалась эта мелодия. Тогда юный омега впервые почувствовал зависть, ведь он не мог больше вспомнить полностью эту мелодию. Адлин помнил, как его дедушка слегка посмеивался от того факта, что первое, чему он учит внука играть на фортепиано, это песня рок-группы. Адлин помнил ту нежную прекрасную улыбку, но позабыл лицо и цвет глаз. Он помнил своё детское счастье, имеющее запах конфет и алых роз, цветущий под луной. День за днём дедушка терпеливо объяснял ему всё, что он хотел знать. На него не кричали и его не били. Лишь иногда Дэвис давал Адлину щелбан, но и то больше шутя, чем действительно пытаясь дать наказание. Увы, в памяти мальчика не осталось слишком много хороших воспоминаний. Они пробыли вмести лишь недолго. Дедушка Дэвис умер, прежде чем маленький ребёнок смог показать ему свою отточенную до совершенства игру. Мальчик не помнил причину смерти, но хорошо помнил дождливый день и уже не цветущий сад, который позже на свой лад переделал господин Эллисон, муж господина Анастасиуса. Когда сад потерял свой первозданный вид, была снесена и беседка, которую любил Адлин. Он помнил, как умолял господ оставить её, и в порыве отчаяния даже назвал их родителями, надеясь хоть на какое-то сочувствие, однако позже Адлин навсегда выучил правильное обращение к господам. А потом его забрали сюда, в это тёмное и холодное место, где нет любви и счастья. Только рояль был по-настоящему ценным воспоминанием тут. Адлину всегда думалось, что если бы дедушка остался жив, то, возможно, ему было б немного легче, однако стоило этой мысли только зародиться, Адлин сразу же отбрасывал её. Ему было просто больно об этом думать. Однако сколько тепла, столько и боли приносил этот сказочный инструмент. Здесь, в этой комнате, рояль ассоциировался и с другими воспоминаниями. Тёмный лунный свет и бесконечные гаммы. Гаммы, гаммы, гаммы. Тихо и громко, без перерыва, без остановки, раз за разом, раз за разом звучали болезненные, жалкие звуки на этом чердаке. Адлин ощущал, будто в такие моменты он предавал дедушкин рояль. Предавал само его существование. Он ощущал, как тот начинал некрасиво скрипеть, будто яростно защищаясь от практики Адлина. Мальчик действительно мысленно извинялся перед инструментом за его мучения. Однако если бы он остановил пытки рояля, начались бы пытки Адлина. Каждая запинка, каждая секундная остановка становилась немедленным ударом плётки и сильным хлопком по роялю. Адлин тяжело сглотнул. «Хватит об этом думать»,– пронеслось у него в голове. Адлин посмотрел на неестественно пустое место в комнате. «Сегодня должен быть замечательный день, а значит, нечего омрачать мысли», - с чувством лёгкого болезненного опьянения подумал Адлин. Тихо простучав своими пальцами по столу ритм „Лунного света“ Дюбюсси, чтобы успокоиться, юноша наконец покинул комнату.