Lullaby to sweetheart/Колыбель для любимого

Адлин пролежал в больнице ещё около недели... Или двух. Юноша не был уверен. Для него дни шли медленно и серо. Однообразно. Неощутимо. Да и, по правде говоря, Адлин был безразличен к времени, которое он проводит в стенах госпиталя. Его дни протекали спокойно, плавно. Ежедневный и скучный график дня, который предполагал усиленную терапию и процедуры, не нравился Адлину только тем, что в нём присутствовало время для капельниц и очень болезненных уколов. Оттого у юноши на руках и нежном месте были яркие синевато-зелёные пятна от игл, которые беспокоили всякий раз при неаккуратном движении тела.Но если сравнивать с тем, что до этого приходилось испытывать Адлину, то эти синяки казались чем-то абсолютно незначительным. Пару раз к Адлину заходил Ясон, весело о чем-то рассказывая, но омега не слишком внимательно слушал. Юноша вздохнул и устало посмотрел в неопределённую даль. Он часто слушал, как за окном шептал холодный ветер, а капли дождя стучали по стеклу, создавая печальную симфонию, которая растягивала и без того унылые дни. Уже давно наступила зима, но на улице не выпал снег, а погода была грязной и на удивление дождливой, что не свойственно для этого города и времени года. Обычно, зимы были просто неким "серым" подобием лета. «Может, какие-то климатические изменения...?» промелькнуло в голове у юноши. Впрочем, снег никогда не падал в этом городе, но само его ожидание волновало Адлина. Он много о нём читал из книг и хотел однажды... Просто однажды увидеть его. Как и море. И горы. Он часто воображал их, но... Ничего дальше школьного сада и некоторых участков особняка Адлин не видел. «Упадёт ли снег в этом году..?» Думал омега, и всё так же преданно продолжал смотреть в окно, ожидая природного чуда, даже понимая, что это глупо. Проводя своё время за бесцельным наблюдением, Адлин ощущал, будто его тело становится частью этого угнетающего пространства. Больничные стены, белые и холодные, словно сжимали юношу, не позволяя расслабиться. И каждый день мир Адлина сокращался до размеров узкой кровати и белоснежных простыней, которые лишь болезненно напоминали о доме, куда бы Адлин более ни за что не хотел вернуться. В больнице было приятно, да и юноша впервые в своей жизни не испытывал мучительной, раздирающей боли и школьных унижений. Хотя неприятные ощущения всё ещё остались. Но было лучше. Значительно лучше.От того легко и спокойно. И, возможно, Адлин бы хотел остаться в этом месте навсегда. Но он знал, знал, что не может, а потому не будет даже пытаться. Порой работники госпиталя Долорес, которые заходили к омеге, удивлялись тому, как молчалив и неподвижен был мальчик. Любой врач, который заходил к Адлину в палату, всегда видел одну и ту же картину. Бледный, но уже чуть менее худой юноша с пустым и безжизненным взглядом смотрел куда-то в никуда, сквозь больничное окно и, наверное, сквозь этот мир. В его глазах была безысходность и пустота. Такая тёмная, такая пугающая. И эта картина бытия столь юного омеги была поистине страшна чем-то. Она не пугала своим однообразием или тишиной. Нет. Дело было в чём-то другом. В чём-то более обыденном. В осознании этого чего-то обыденного. Людей пугало одиночество, а Адлин был по сути его воплощением. День за днём. День за днём. В полной тишине смотреть куда-то вдаль. Беспричинно, безрезультатно. Это было действительно страшно осознавать. Вот так существовать. Без цели. Без стремления. Без надежды. Для многих это было бы невыносимо, но не для Адлина. В какой-то момент омега даже почувствовал некоторое умиротворение, живя так, но другим этого было не понять. Это спокойствие... Оно было хрупким, слишком хрупким, чтобы сохраниться надолго. Но пока – это всё, что мог сделать Адлин для себя. Для того чтобы быть здесь. Дышать. Есть. Спать. Проходить период реабилитации. Послушно принимать лекарства. Сидеть на многочисленных капельницах. Ходить на физиотерапию. Просто существовать. И не думать о «том» человеке. Но всё это было для юноши бессмысленно. В конечном итоге, Адлин знал, знал, что он вернётся в тот дом. И будет там снова страдать. Но он более не будет мечтать, а значит, если его не будут унижать, то жизнь станет немного лучше. Но... Хотеть не вредно, но реальность есть реальность. Так что привыкать к заботе о его теле не следовало. Привыкать к какому-то постоянству не следовало. Оно не для Адлина. В этом мире не было ничего, что бы было для Адлина. И он смог это принять. Смог с этим смириться. И что-то сломанное в омеге перестало теперь его так беспокоить. Однако... Осталась пустота. Такая холодная и такая, как казалось Адлину, незаполнимая.

***

— И таааак... Здравствуй, дорогуша! Сегодня наш последний осмотр. Как ты себя чувствуешь? Есть ли жалобы на что-то? Ты можешь обо всём, обо всём рассказать этому врачу! Адлин не обратил особого внимания на голос Ясона, лишь подготовил себя к осмотру и так же продолжил смотреть в пустое, немного приоткрытое окно. Альфа очень старался разрядить обстановку в комнате, а также тонко намекнул омеге на возможную помощь со своей стороны. Но юноша лишь так же продолжал смотреть в окно, ощущая, как холодный воздух проникает в палату, принося с собой запах свежего утра. В некотором смысле, это угнетало мужчину. Он пытался разбудить Адлина. Как-то заставить проявить себя, свои эмоции. Ясон пытался узнать о наличии алекситимии у парня или посттравматического стрессового расстройства. Подобрать лучшее лечение. Однако Ясон не достиг никаких значимых результатов. И это был вызов профессионализму Бёрта, вызывало в нём желание изучать Адлина. Наблюдать за ним. Делать выводы. Однако всё, к чему они пришли сейчас, это то, что Бёрт обычно много говорил, а Адлин лишь незаинтересованно слушал, а мысли омеги блуждали в бескрайних просторах сознания. Альфа разочарованно продолжил осмотр Адлина. Что же, надо признать, не все труды доктора прошли даром. Может, Бёрт и не смог психологически помочь мальчику, однако его телу он уменьшил страдания. Во-первых, юноша набрал немного веса. И это ощущалось. Если раньше при осмотре ног и рук можно было нащупать лишь кость с жалким подобием мышц, то сейчас Адлин немного приобрёл тоненький слой жира. Этого всё ещё недостаточно, чтобы называть хоть каким-то пределом нормы... Однако это намного лучше, нежели то, что было. В некоторых местах Адлин приобрёл какие-то омежьи формы, что, казалось, было даже немного обнадеживающим. И Ясон был действительно этим доволен. Но, к сожалению, это всё, чего на данном этапе мог достичь Бёрт. Анализы Адлина не стали значительно лучше, психологическое состояние тоже. И как бы Ясон не хотел того, чтобы юноша остался на постоянное лечение, родители Адлина настояли на его выписке. И альфа ничего не мог поделать с этим. Ведь в какой-то степени Адлин был в порядке. Он нормально говорил, двигался, с лёгкостью выполнял простейшие задачи. Он функционировал. А значит, был в порядке. Но Ясону было очень жаль омегу. Он проникся к нему сочувствием. Несмотря на всю свою неординарность, Бёрт не был бесчувственным. В отличие от того же Бастиана, который спокойно пройдёт мимо голодающих и страдающих, при этом даже не проявив никакого сочувствия им. Настоящая, холодная и бесчувственная машина. «Что ж, пора заканчивать осмотр», — подумал альфа. — Итак, за исключением почти критически низких показателей анализов, думаю, ты в порядке. Сегодня в восемь тебя заберут твои... опекуны. Бёрт печально посмотрел на омегу, а тот лишь кивнул головой на слова врача. Ещё около минуты двое людей в палате просто молчали. Когда Ясон уже собирался уходить, в комнате неожиданно прозвучал голос Адлина. — Прощайте, доктор Ясон Бёрт. Ясон обернулся. Холодно и пусто на него смотрела пара грязных, серо-фиалковых глаз. Бёрт улыбнулся. — Не думаю, что это наша последняя встреча, Адлин. А потому, вам следует сказать "до свидания", а не "прощайте". Надеюсь на скорейшую встречу вновь. Адлин молчал. Спустя время, когда Ясон уже покинул палату, юноша лишь так же повернулся к окну. Но на этот раз пейзаж медленно наступавшей зимы казался омеге чуть более приятным. Хотя на самом деле за окном ничего не поменялось. Но всё же омега немного проникся этим врачом. Ясон был первым человеком, который знал, что Адлин ликорис, но при этом не относя к нему с пренебрежением. Да и Ясон был добр. Адлин чувствовал это. Когда альфа приносил конфеты Админу, когда старался очень аккуратно осмотреть его, ничего не зацепив и не поранив. Адлин пропитался чувством уважения к Ясону, а потому сегодня очень искренне поблагодарил его

***

Адлин тихо прошёл в свою комнату. Крыло было слишком пустым. Не было даже намёка на прислугу. И это удивило Адлина. Господа не встретили юношу, но омега на это и не рассчитывал. Ему и так хватало их показных посещений в больнице, так же надоедливой и притворной заботы. Господин Эллисон и господин Анастасиус посещали Адлина раз в два дня. И всегда это было в обед, когда кто-то был рядом. И ровно на тридцать минут. «Омерзительно...», — думал Адлин и просто слушал о том, как эти люди переживают и скучают по нему. Тело омеги немного знобило, а на щёках был болезненный румянец. Однако Адлин также непринуждённо шёл к себе в комнату. Всё же отсутствие прислуги волновало Адлина. Как бы плохо ни относились к омеге, однако обслуживающий персонал должен был оставаться на тот случай, если кто-то из прямых потомков семьи захочет зайти в эту часть герцогства. Адлин тяжело вздохнул. Он слишком устал, а потому решил подумать о сложных вещах завтра. Его радовало только то, что из больницы за Адлином приехал Джон, доверенный водитель семьи, который работал на род Эрбаер пятьдесят восемь лет. В какой-то степени, наверное, мужчина начал считать своей прямой обязанностью быть шофёром этой семьи. И Адлин был рад этому. Джон был единственным человеком, который служил Адлину так же, как и другим жильцам этого дома. То есть не упрекал и не ненавидел Адлина ни за что. Просто выполнял свою работу. Очень редко, только когда Джон мог подвозить Адлина до школы, у них мог состояться односторонний, но приятный диалог. Джон рассказывал о прошлых владельцах рода, историях из жизни или просто о приятных мелочах. А Адлин внимательно его слушал, никогда не перебивая и не отвечая мужчине. Он знал, что нельзя отвлекать его от дороги и что Джон прислуга господ, но порой сожалел о том, что не мог ему ответить. Адлин устало упал на свою кровать. — Ха... Тяжёлый вздох рассёк пыльную тишину. Адлин устал. Действительно устал. И он не знал, как выйти из этого вечно усталого состояния. Может, будь тут его рояль, всё было бы не так плохо... Но... Ничего не было. На месте, где раньше стоял прекрасный музыкальный инструмент, лишь яркие лакированные доски напоминали о его когдашнем присутствии. А больше ничего. Как и в Адлине. Ничего. Просто пустота. Юноша действительно скучал по мерному и звонкому стуку клавиш. По этому незабываемому запаху старой, но благородной древесины. По разноцветным отражениям витража на белоснежной крыше. Рояль был важной частью Адлина. Но его сломали. Джамиль Эрбаер был несносным и проблемным омегой. Он был старше Адлина на четыре года, но это совсем никоим образом не влияло на его поведение. Джамиль был грубым, но от этого не менее очаровательным. Из всех четырёх официальных детей именно к Джамилю господа питали особую слабость: чёрные вьющиеся волосы, серые глаза, мягкие и соблазнительные изгибы тела. Джамиль был привлекателен, и он умел это использовать. Например, Нирав, второй сын семьи, тоже был омегой, но его ругали чаще, чем Джамиля, и юноша знал, почему так относились к Нираву. Адлин плохо помнил самого Нирава: тот был старше Адлина на десять лет и уже давно был замужем. Однако Адлин хорошо помнил, что Нирав единственный из всей семьи имел яркие, словно огненные волосы, и очень красивые, почти бирюзовые глаза. А его прекрасный характер располагал людей. Омега был кротким, но при этом очевидно милым и совсем не скучным. Юноша был красив, и, возможно, красота и стала причиной его трагедии. Адлин знал, что они похожи с Ниравом. Юноша помнил, что полка с книгами была подарком от омеги перед тем, как тот уехал жить к своему мужу. И Адлин всегда был благодарен за этот подарок, ведь он помогал омеге справляться с трудными временами, а также показал новые, интересные миры науки и литературы. Нирав, наверное, уже имел собственного ребёнка, ведь ему сейчас было около двадцати пяти или двадцати шести лет. Адлин слишком давно не видел омегу, а потому уже даже забыл его день рождения. Нирав вышел замуж в двадцать один, что по меркам города Двайс было поздно. Обычно половки закончились в лет шесть, реже в десять, и совсем редко после зрелости. Потому обычно уже в восемнадцать лет омеги уже состояли в браке и имели ребёнка, а порой и детей. Адлин очень сочувствовал своему второму старшему брату, ведь знал причину, почему омегу не хотели брать замуж. Юноша не знал подробностей, но когда Нираву было пятнадцать, его изнасиловали. Первая «детская» течка у Нирава была в восемь лет, а потому уже с этого возраста Нирав обладал привлекательным, взрослым омежьим запахом и весьма соблазнительными чертами. А имея такой нежный характер, несложно догадаться, что ощущали альфы, видя его. Мальчик быстро встрепенул благородного жениха, который до этого-то не интересовался омегой, своей новообретённой «зрелостью». Адлин не помнил, кем был альфа, за которого хотели выдать Нирава, но знал, что статус у него был довольно высокий. Как-то раз жених, который также являлся и одноклассником Нирава, пригласил того на свою тайную вечеринку. Альфа хотел похвастаться своим женишком, которым скоро будет обладать. Нирав не смог отказать своему альфе и был вынужден туда пойти. Там были взрослые альфы, омеги, беты — типичная вечеринка богатеньких ребят. И несложно догадаться, что там сделали с кротким и привлекательным Ниравом под воздействием алкоголя и наркотиков. После этого альфа расторг помолвку. Адлин до сих пор помнил истеричный голос Эллисона, который кричал на несчастного, побитого и износилованного Нирава. Конечно, этот скандал уладили, но доверие к Нираву в семье, мягко сказать, поубавилось. Нирав был вынужден жить, не привлекая внимания. Возможно, даже незаметнее Адлина. Так и жил юноша до тех пор, пока его наконец не отправили к новому жениху. А куда именно, Адлин не знал. Омега опять тяжело вздохнул, но в этот раз более заинтересованно посмотрел на таблетки. Однажды к нему в комнату забежал взволнованный Джамиль. Вид у него был напуганный, даже немного безумный. Он ничего не сказал, лишь грозно посмотрел, сунул Адлину эту горсть запакованных таблеток и быстро убежал. Адлин был весьма удивлён таким поведением брата. Однако быстро сообразил, что именно Джамиль ему дал, и потому спрятал в своём матрасе. Зная своего братишку, тот явно связал себя с чем-то незаконным. Конечно, после этого к Адлину заходила по очереди герцогская чета и спрашивала, не происходило ли чего-то странного или не заходил ли Джамиль. Однако Адлин старался выглядеть как можно более удивлённым и на все вопросы отвечал отрицательно. Но позже Адлина наказали, и это был первый раз, когда использовали карцер. Джамиль тогда не вернулся за своими «лекарствами», и Адлин не знал, почему сохранил их до сих пор. Но… Адлин опять тяжело вздохнул. Он не хотел сейчас об этом думать. Он вообще не хотел думать. Положив руку под голову и покрутив пачку таблеток в руках, Адлин вновь положил их в матрас, но уже чуть более удобно для себя. Провалившись ещё минут десять или двадцать, омега продолжал чувствовать себя неуютно. Тогда он решил, что самой удобной позой для него будет, если он положит на лицо подушку, а одеялом накроет всё тело до шеи. И это помогло. Было тепло и темно. Адлин немного успокоился, хотя сам этого и не понимал. Его сердце начало биться чуть спокойнее, и юноша наконец заснул.

***

— Адлин... Дорогой мой сын, осознаёшь ли ты свою вину? — П... П... Па... Папа. Маленький мальчик, плача и заикаясь, посмотрел на своего родителя жалким и испуганным взглядом. Он не понимал, в чём именно был виноват, но, глядя в эти глаза... Такие страшные глаза... Мальчик не мог не признать своей вины, даже если бы его обвинили во всех грехах на свете. Лицо его милого и нежного папы было чёрным, безумным. Тень от тела старшего омеги была такой большой, что мальчик подумал, что ему от неё никогда не спрятаться. В мраке блестели эти глаза. Ядовитые. Злые. Бездушные и наполненные звериным безумием. Карие и синие. Мальчик безвольно упал на пол и больно ударился копчиком, однако не прервал своего взгляда. Это чудовище смотрело на него. И Адлин чувствовал, что если он отведёт взгляд, случится нечто страшное. Ребёнок начал медленно отползать назад. Его ноги дрожали. Его руки дрожали. Тело ребёнка испытывало неистовый страх и опасность. Мальчик прикусил губу, чтобы не закричать от ужаса. Из глаз неконтролируемо текли слёзы. Но мальчик не моргал. Он не мог моргнуть! Это было так страшно... Так страшно, когда это чудовище так смотрит на тебя. Ребёнок подумал, что вот-вот он намочит свои штаны. Но он смотрел, он продолжал смотреть, не отрывая взгляда. В бездну... В черноту этих горестных глаз... А чудовище подходило. Медленно. Шаг за шагом. В гробовой тишине каждое движение этого чудовища. И когда этот монстр подошёл вплотную... — Эыаах!...... Ха... Ха... Адлин резко вскочил с кровати и начал тяжело дышать. Казалось, от его дыхания даже пошёл пар. Он прижал к губам холодную дрожащую руку. Теперь он тяжело пыхтел, а из носа потекла кровь. Успокоившись, юноша вытер её рукой. Последний раз ему снились кошмары, когда Карлос сказал, что он симпатичный. Адлин очень испугался того, что с ним может сделать старший брат-альфа, и плохо спал по ночам. Однако тот не приходил, и Адлин успокоился. Омега привычно посмотрел на руку и... На ней ничего не было. Он совсем забыл об этом. Его часы, наверное, потерялись, когда с Адлином произошёл тот инцидент. Юноша устало вздохнул. «Как замечательно», — язвительно подумал он. Но делать нечего, и потому омега решил сразу пойти в столовую. Было ещё очень темно и облачно, а потому Адлин сделал вывод, что сейчас либо раннее утро, либо ночь. Он быстрым шагом направился в столовую. Темные коридоры были пугающе пустыми, но, несмотря на это, омега безостановочно продолжал своё движение. Наконец, ночной свет пролился сквозь маленькие окна, и коридоры стали светлее; маленькие частички пыли серебристым светом мерцали в темноте. Адлин резко остановился. Он ещё раз внимательно посмотрел на коридор: на стены, окна, полы. «Маленькие частички пыли». И тут Адлина осенило. В коридоре было пыльно. В этом чёртовом коридоре было пыльно. И Адлин понял, понял, почему вчера он не встретил прислугу, понял, почему его забирал Джон. Понял, почему всегда до блеска чистые коридоры покрылись пылью. Ответ прост. Их не было. Никого. Не было ни Берты, ни кого-либо ещё. И только одна причина могла объяснить отсутствие персонала. У герцогства Эмбаер не было средств для оплаты труда прислуги.