дело дворовых псов

Arctic Monkeys — Do I wanna know

Ei tiempo sólo lo que al corazón ya ha dado por muerto

Это было лето тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, когда родители выбросили его на улицу, словно жалкое отродье. Теплом этого времени были лишь голод и холод, а вокруг — злобные и жестокие люди, чьи тени растворялись в клубах амфетаминового дыма. Умереть было не страшно, но слишком легко Умереть было не страшно, до тех пор, пока ты не обрел смысл Умереть было не страшно, до тех пор, пока ты все еще жив Это было кошмарное лето, пока он сам не стал воплощением ужаса этой улицы. Город Сан-Педро-Сула в Гондурасе — словно стараются стереть его с карты мира, избегая его взглядов и памяти. Те, кто живет на его узких улочках и в разрушенных домах, обречены навеки, словно тени прошлого. А тех, кто был изгнан сюда из дома, — вдвойне. По статистике, каждые тридцать шесть часов здесь раздается выстрел или крик — за это время погибает хотя бы один человек, превращая этот город в бесконечный цикл насилия и забвения. Тэхении Мартинес — наполовину кореец, с корнями испанца, — бродит по улицам Сан-Педро-Сулы, среди самых грязных и отвратительных людей. Он был создан для любви, но судьба никогда не была к нему милосердной. Тогда он создал себя сам — из жестокости, боли и безумия. И в этом восстании он нашел свою силу. Неважно, будут ли его любить или ненавидеть все вокруг — он останется тем самым псом, которому уже никогда не причинят боли.

Todo el mundo sabe lo que tiene, pero nadie sabe que eso vale

И день, когда он, наконец-то, умрет, будет настолько обыденным, насколько уличные псы ходят срать. — Тэ, дружище, ты чего так поздно? Тэхен возвращается домой раньше обычного, его шаги звучат тихо и непривычно легкими. Домом он привык считать заброшенное здание на окраине города — место, которое когда-то стало для него убежищем, когда его маленьким туда привел Юнги. Ему было всего пять лет, когда он покинул теплые стены родного дома. Папа скончался от легкой простуды, которая при отсутствии должного лечения превратилась в смертельную болезнь. Отец — жалкий бродяга, которого на глазах Тэхена зарезали острым длинным ножом. Он видел своими глазами, как лезвие проходило сквозь его грудную клетку, как его бездыханное тело валялось в луже собственной крови. Тэхен успел выбежать из дома — так, чтобы убийцы в масках не заметили его. Он был невидим для них и для себя самого — лишь в памяти остались глаза одного из них. В свете они переливались желтым оттенком, словно горящие угли. После этого кошмара он бродил по улицам, словно потерянный в темной ночи. Два года ему приходилось скитаться по городу: спать под лавками, на ступеньках лестниц, прятаться от чужих глаз и холодных ветров. Время тянулось бесконечно — каждое утро было борьбой за выживание. Юнги лежит на войлочном матрасе, расстеленном прямо на полу. В его руках — ободранные куски бумаги, словно останки забытых писем или черновиков. Рядом с ним — пакетик с травой, которую он продает. Альфа потягивается, разминая застоявшийся бок и вытягиваясь во весь рост. Он подносит ко рту самокрутку и зажигает ее. В воздух мгновенно поднимается тонкий клуб дыма — и прямо Тэхену в лицо вырывается струя пара. Он смотрит так беспристрастно и холодно, как всегда — без особого выражения на лице, словно не замечая ничего вокруг. Его взгляд пронизывает пространство, будто он уже давно привык к этому миру безжалостности и боли. И в этом взгляде есть что-то неизменное: стойкость человека, который научился выживать среди руин своей судьбы. Юнги всегда называли отцом, несмотря на то, что он был старше всего на семь лет. Этот черноволосый альфа в потрепанной, поношенной одежде — единственный, кто мог бы с достоинством обращаться с их телами после смерти. Ветвистые линии татуировок торчали из-под скрывающей ткани одежды, словно живые ветви, переплетающиеся по его коже. На предплечье и плечо тянулся рисунок добермана — символ, их общий знак, знак судьбы и проклятия. Он сам создал его, а потом начал наносить на тела других — искусство, которое было одновременно защитой и клеймом. Юнги жил этим ремеслом: зарабатывал чем мог, украшая тела людей разного рода рисунками и надписями. Его руки были покрыты узорами — символами, шрамами и клеймами. Храм должен был быть прекрасен не только внутри, но и снаружи — так он говорил. И в этом выражении заключалась вся его философия: красота — в искусстве, а искусство — в боли. — Не твоего ума дело, — наконец промолвил Тэхен, отводя взгляд и стараясь не показывать свою слабость. Ему не хотелось отчитываться перед альфой; он знал, что это только усилит его раздражение. Сейчас его волновало лишь одно: что-то колебало его холодное сердце в последнее время. Грудь сдавливала какая-то тяжесть, мешая сделать желанный вдох. Он чувствовал это словно тень на душе — будто внутри что-то рвалось на части. — Кстати,— Тэхен чуть пригнулся к комоду, где хранились патроны,— где остальные? Он быстро нашел маленький ящик внутри старого деревянного комода — там лежали патроны. Взяв пистолет из-за пазухи (украденный у какого-то бездыханного мента), он аккуратно вставил магазин и заправил оружие. Положил его на тумбочку рядом и ожидал ответа. — Они сегодня на доставке,— ответил Юнги спокойным голосом, не поднимая глаз. Тэхен вздохнул с облегчением и собирался уйти, чтобы оставить альфу в покое. Но вдруг его внимание привлекла необычная деталь: синяя упаковка с двумя огромными английскими буквами «XXL» ярко выделялась на фоне серых стен комнаты. — У кого такой большой? Давно ты презиками пользуешься? Откуда у них деньги?— спросил Тэхен с легкой насмешкой, прищурившись. Юнги молча смотрел на него своими холодными глазами. В ответ лишь тихо хмыкнул и продолжил заниматься своими делами — словно игнорируя провокацию. Тэхен заметил раздражение и оскорбление на лице альфы. Его сердце билось чуть быстрее; он чувствовал эту энергию напряжения между ними. И все же он не мог удержаться от дерзкого продолжения: — Так чьи это? Твои что ли? Или кто-то из твоих должников решил побаловать себя? Юнги лишь коротко усмехнулся и без слов поднялся с места. Взяв пистолет с тумбочки, он аккуратно засунул его под одежду и направился к выходу из комнаты. Но перед тем как уйти полностью, бросил последний взгляд на Тэхена — холодный и пронизывающий. — Рот прикрой,— произнес он тихо,— иначе скоро отсюда покатишься ты сам. Тэхен остался стоять в тени комнаты, чувствуя под кожей остатки напряжения и недосказанности. В воздухе висело ощущение предстоящей бури — ведь даже среди руин их мира этот альфа умел держать себя в руках… но за этим спокойствием скрывалась опасность. Их мир — это жесткое колесо фортуны, которое крутится с рождения. Здесь судьба делит людей на альф и омег — словно карты, раздаваемые судьбой в момент рождения. Ты можешь выбрать — стать победителем или побежденным. И хотя по генетике Тэхен был вторым, по сути — он всегда ощущал себя побежденным. В этом городе большинство убитых имели вторичный пол, и их смерть казалась лишь очередной страницей в бесконечной книге поражений. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как он потерял отца. За это время он научился выживать в этом жестоком мире, где каждый день — борьба за кусок хлеба и за свою жизнь. Но однажды его путь пересекся с альфьей — сущностью, которая навсегда оставила след в его памяти. Это был мужчина лет сорока с терпким, доминантным феромоном, который словно пропитывал воздух вокруг. Его карие глаза были узкими и проницательными, словно он видел сквозь все маски и притворства. На лице — аккуратные усы, плавно переходящие в небольшую бороду, придавали ему суровость и авторитет. Он говорил тихо, но голос его звучал так, будто внутри скрыта сила, способная разрушить всё вокруг. Когда мальчик впервые встретил его взгляд, тот сказал, что знает безопасное место для таких, как он. И без колебаний — словно подчиняясь внутреннему порыву — Тэхен последовал за ним. Они прошли по узким улицам города, мимо заброшенных зданий и пустых переулков, пока не оказались на безлюдном повороте. Там мужчина резко остановился и навис над мальчиком. В мгновение ока он опрокинул его на землю, навис сверху и принялся орудовать руками по всему телу. Его сильные пальцы хватали за одежду и кожу, разрывая ткань и оставляя кровавые царапины. Тэхен пытался сопротивляться — дергался и кричал — но его кулаки безжалостно били по животу и груди, не жалея силы. Гематомы начали появляться на теле мальчика уже через несколько минут: синяки расползались по коже словно тёмные цветы на белом полотне. Он чувствовал каждую боль как удар молота по кости — острое ощущение унижения и страха смешивалось с холодной решимостью выжить любой ценой. Когда мужчина стал ощупывать пах и ниже живота Тэхена своими грубыми пальцами, мальчик понял: это не просто нападение — это игра власти. Он осознал страшную истину: есть победители и есть побежденные. И если он хочет выжить в этом мире — ему нужно стать одним из них. В отчаянии Тэхен нащупал что-то твердое под рукой — осколок от разбитой бутылки, лежащий неподалеку на земле. Он почувствовал его холодную гладкость и острый край. В этот момент у него возникла надежда: даже среди руин можно найти оружие для борьбы. Он быстро схватил осколок бутылки, ощущая, как холод и острая острота пронизывают его ладонь. В мгновение, когда он собрался сделать решительный рывок вверх, чтобы нанести удар, его рука вдруг остановилась — и не по своей воле. Мужчина резко схватил его за лицо, с силой толкнув так, что осколок вонзился в его глаз. Не глубоко — всего лишь царапина, которая коснулась века и чуть задела роговицу. В тот момент Тэхен не почувствовал ни крови, ни боли — только странное ощущение пустоты и отстраненности, словно всё вокруг исчезло. Он не помнил точно, как именно сумел вырвать осколок из его руки. В его памяти осталась лишь ярость и отчаяние, словно это был единственный шанс на спасение. В мгновение ока, словно по воле судьбы, он всадил осколок прямо в артерию на шее нападавшего. Всё произошло так быстро, что он едва успел понять, что происходит — лишь мелькали образы боли и крови, смешанные с ощущением опасности. Он чувствовал лишь тяжелое тело — окровавленное и неподвижное — лежащее на нем. Тепло и тяжесть этого тела давили ему в грудь, а капли крови стекали на землю рядом. В этот момент он осознал: в этом мире победитель тот, кто умеет бороться за свою жизнь до последнего вздоха. Даже если ты рожден вторым — ты можешь стать первым… если найдешь внутри себя силу преодолеть страх и боль. Прошло уже десять лет с того страшного инцидента. Шрам на его глазу, тянущийся вдоль века, постоянно напоминал ему о том дне — о том, что он выбрался из пучины бездны и стал тем, кем есть сейчас. Этот шрам стал его знаком победы над судьбой, символом того, что даже среди руин можно найти силу для борьбы и стать настоящим победителем. Южные порывы холодного ветра болезненно били его словно кулаком по костлявому телу, заставляя его вздрагивать и сжиматься под невидимым ударом. Вдали разносились оглушительные возгласы заключенных — крики, ругань и глухие удары, напоминания о криминальном центре этого города, где каждый день был борьбой за выживание. Он легко сплюнул на пол вязкую слюну, ощущая в себе прилив сил — ту самую энергию, которая давала ему надежду на будущую месть и новую дозу кокаина. Его рука, сжимающая тяжелую деревянную ручку двери, повернула ее с тихим скрипом, и он вошел внутрь. Внутри здание поражало своей элегантностью: изысканный декор, дорогие материалы и аккуратность отделки создавали ощущение роскоши, которая казалась чуждой этому месту. Моментами казалось, что он не достоин ходить своими ногами по этому кафелю цвета изумруда или любоваться изящными стенами с ажурными узорами. Его глаза медленно бродили по каждому уголку комнаты — от высоких потолков до тончайших лепных украшений. И когда взгляд наткнулся на то, что он так страстно искал, губы его сомкнулись в животном оскале. В этом взгляде читалась жажда власти и готовность к жестоким действиям — он знал точно: сейчас он нашел то, что искал. Он снял с себя рубашку, которая была надета поверх майки, — не хотелось испачкать новую вещь, даже если она была краденой. Внутри кипела ярость и решимость, и с трудом ему удалось догнать этого отребья. Он нанес сильный удар ногой в голову — так, чтобы мужчина упал на пол, закашлявшись и захлебнувшись кровью. Но, судя по всему, альфа был сильнее, чем он предполагал. Тогда он схватил за сальные волосы сопротивлявшегося зверя — удиравшего к запасному входу — и крепко держал его за макушку. Поднимая лицо противника так, чтобы его животные глаза смотрели прямо в горящие глаза нападавшего, он набрался сил и нанес удар кулаком с нацепленными стальными кастетами по щеке. Раздражающие стоны вылетали из рта чужого поганого существа. Он видел, как лицо альфы превращается в кровавое месиво: кожа уже давно багрово-синяя, иногда он покашливал, из его рта вылетали сгустки крови. В этом ужасном зрелище он почувствовал странное раздражение — пожалел этого урода. И вдруг его охватило ощущение отвращения. Он ухватился за нож в кармане и быстро нанес удар в солнечное сплетение — клинок прорезал кожу и оставил кровавую дорожку на груди противника. Мужчина больше не сопротивлялся; его тело расслабилось, и голова с грохотом упала на кафельный пол. Альфа был мертв. Он встав с колен, вновь натянул ткань на свои исполосованные плечи. Рубашка оказалась настолько большой, что закрывала даже кисти рук — покрытые чужой алой кровью. Взглядом он окинул валяющегося у ног мужчину — и тут же почувствовал тошноту. Рвотный рефлекс охватил его мгновенно: будто бы он ощутил помои, вылитые прямо на голову, — всё вокруг казалось пропитанным мерзостью и кровью. Этот момент наполнил его ощущением грязи и безысходности, но он знал: сделал то, что было нужно. И теперь мог идти дальше — с тяжестью внутри и кровавым следом за спиной. — Не думаю, что деньги тебе понадобятся, — с насмешкой промолвил Тэхен. Затем, не спеша, направился к дому, оставив на теле директора клуба короткое, но ясное послание — знак окончательной расплаты. Его шаги были уверенными, каждое движение — словно часть безупречно отработанного плана. Погода в этот день казалась необычайной: солнце светило ярче обычного, его лучи казались почти осязаемыми, проникая сквозь облака и освещая всё вокруг. Небо было глубоким и насыщенным — словно оно тоже участвовало в этом странном спектакле. А воздух — свежий и насыщенный кислородом — напоминал долгожданную свободу для усталой души. Он заметил детей, играющих неподалеку: они передавали камень друг другу, катая его боковой поверхностью ботинок и смеясь беззаботно. В этот момент ему даже показалось, что всё ещё есть место для нормальной жизни — где никто не делит тебя по вторичным признакам, где омеги не используют как инкубатор для потомства, где не бьют и не убивают. Но эти мысли быстро исчезли под тяжестью реальности. В воздухе снова витали яд и вонь помоев — запах разложения и грязи, который он привык ощущать повсюду. Он уже приближался к своему дому; дверь была приоткрыта. Он спокойно вошел внутрь, ощущая знакомую тяжесть в груди. За ним в комнату переступил Хосокен. Он был весь запыхавшийся; с нахмуренного сморщенного лба выступали капельки пота. Его алые от крови половинки губ разомкнулись, и из них вырвалось резкое и грубое сообщение: — Чимини мертв. Эти слова прозвучали как приговор — холодный и безжалостный. Взгляд Хосокена был полон тревоги и усталости; его лицо выражало смесь шока и отчаяния. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шорохом ветра за окном и эхом услышанных слов — напоминанием о том, что судьба вновь повернулась к ним лицом жестокости.