дело дворовых псов

В мире всегда правят сильные, в отличии от слабых они имеют власть, так было с древности и так будет всегда. Взгляд Тэхена был полон горечи и отчаяния, когда он размышлял о своем городе — помойном ведре, где люди превратились в куски дерьма, брошенные на дно общества. Он ощущал, как вся эта грязь и разложение проникли в каждую клетку его тела, словно он сам стал частью этого мусора. В этом мире всё было разделено по жестким и бесчеловечным законам: омеги и альфы — словно животные, запертые в клетках своих ролей. Он знал, что в природе самец всегда доминирует над самкой — это было неоспоримым правилом. Альфа — глава семьи, обладатель всего имущества, единственный, кто принимает важные решения. А омега — лишь игрушка для самца, без права голоса или выбора. Их жизнь была предопределена: рожать детей по приказу, заботиться о доме и выполнять требования безропотно и беспрекословно. Образование для омег было недоступно — их не учили работать или иметь собственное мнение. Их существование сводилось к тому, чтобы быть послушными куклами, готовыми к любому насилию и унижению. В этом мире традиции не менялись веками. Общество не прогрессировало — оно только тонуло в грязи и разложении. Люди становились мусором на этой огромной помойке жизни, погружаясь все глубже в бездну отчаяния и безысходности. Он знал, что сейчас редко можно встретить тех, кто способен обернуться волком — тех, кто сохранил свою дикость и силу внутри себя. Только если кто-то случайно попадет на этот континент, он сможет увидеть их глазами. Ведь когда-то общество изгнало их предков и прародителей — ради якобы безопасности. Тогда говорили о «опасностях», но все знали правду: опасность исходила вовсе не от них. Истинная опасность была в людях — в тех, кто держит власть и подавляет слабых. В человеке скрыта тьма, которая способна разрушить всё вокруг. И он понимал это глубоко внутри: человек — это не только существо разумное; это существо способное на ужасные поступки, способное уничтожить всё ради своей выгоды или страха. В этом мире он был одиноким свидетелем этой правды — человеком среди мусора и разрушения. Arctic Monkeys — 505 Чонгук стоял напротив аэропорта, в черном кашемировом костюме, и разговаривал по телефону, его голос был спокойным и уверенным. В его словах слышалась забота, но и скрытая решимость. — Да, отец, я в полном порядке, не волнуйся за меня. Я предельно осторожен, — Чонгук говорил так, словно находился в безопасности и контролировал ситуацию. Тогда он еще не понимал — сейчас он на пороге неминуемой ошибки. Этот город не приветствовал тех, кто хоть как-то отличался от остальных. Здесь чужие не принимались — их встречали с недоверием и враждебностью. Мужчина лет тридцати с темными густыми бровями, которые казались почти черными линиями на лице, выглядел так, будто его нельзя было тронуть — уж слишком суровым было выражение его лица. Его длинные смолистые волосы завивались к концам и мягко ложились на плечи, придавая ему немного небрежный вид успешного человека. На шее висела цифровая видеокамера — вероятно, последнего года выпуска — закрепленная на толстом флисовом ремне, который немного перетягивал ему горло. Он придерживал маленький брендовый чемодан одной рукой, а другой держал телефон, прислоненный к уху отвечая на звонок отца. — Я в любом случае дольше чем на месяц здесь не задержусь, — говорил он в телефон. — Мне просто надо влиться в жизнь местных жителей и репортаж сам придет ко мне. Да, вернусь я в Корею… когда точно не знаю: через две недели или месяц. Всё папа, бросаю трубку. Не убьют меня — не волнуйся. Закончив разговор, он сел в подъезжающее к нему бордовое такси с почти оторванной черной дверью. Водитель машины взглянул на него с недоумением, думая про себя: «Откуда ты взялся, индюк? Вали обратно во дворец откуда ты родом». Но мужчина к этим взглядам привык — к преждевременным оценкам людей он уже давно научился относиться спокойно. Он открыл тонированное окно сломанной игрушечной машины — солнце пекло необыкновенно ярко; пришлось расстегнуть пару верхних пуговиц своей идеально выглаженной рубашки, чтобы не умереть от жары в первый же день. Вокруг бьют фонтаны с необозримой скоростью; флора Гондураса поражает своей пышностью: кажется, даже фасоль и кукуруза растут прямо посреди дорожной трассы. Он заметил красивый красный китайский гибискус и прикоснулся пальцем к нему — яркому цветку среди зелени. Но тут же отдернул руку при виде кораллового аспида под кустом. Чонгук — тридцати четырех летний мужчина вполне успешный и уверенный в себе альфа. Родился на юге Кореи; его жизнь была наполнена путешествиями и журналистикой — это было больше чем хобби: это было частью его сущности. Он чувствовал внутренний зов исследовать мир и рассказывать о нем другим. Его улыбка появлялась почти автоматически при мысли о новых местах и людях. Чонгук владел лучшими отелями Южной Кореи; он был крупнейшим импортером и дистрибьютором люксовых машин внутри страны. Также он наследовал семейный бизнес — бренд одежды премиум-класса и другие элитные бренды, состояние которых оценивалось в несколько миллионов долларов. Его имя было известно по всей стране как символ успеха и стиля жизни высшего класса. Несмотря на богатство и статус, он оставался человеком с внутренним огнем страсти к открытиям и новым впечатлениям. И сейчас он находился далеко от привычных комфортных условий дома — среди тропиков Гондураса, где каждый день приносил новые открытия и опасности одновременно. Чонгук подъехал к самому бедному району Сан-Сальвадора, где дома напоминали картонные коробки, уже давно потерявшие свою первоначальную форму. Некоторые из них были настолько разрушены, что казалось при первом же сильном дожде они могли бы полностью исчезнуть — стены расползались трещинами, а крыши едва держались на каркасе. Но для Чонгука этот район был не чем-то ужасным или отталкивающим — напротив, его лицо сияло восхищением. Его глаза искрились любопытством и интересом, словно он нашел в этом хаосе что-то удивительное и ценное. Таксист аккуратно остановил машину на перекрестке, недоверчиво взглянув на окружающие обломки и грязь. Он не рискнул заезжать сюда даже на своей старенькой машине — слишком опасно и слишком грязно. Водитель лишь взял в руки чемодан Чонгука и аккуратно вышел из салона, оставляя его одного среди этого хаоса. Мужчина взял чемодан в руку и начал неспешно идти по разрушенной тротуарной дороге, которая едва держалась под ногами. Он не спешил — его взгляд был сосредоточен на окружающем мире: он фотографировал всё подряд — мусорные кучи, дырявые стены, обломки мебели и даже разбитые окна. Его движения казались непринужденными и немного глупыми — он словно игрался с камерой, запечатлевая каждый момент этого заброшенного мира. В одной из его карт памяти уже хранились фотографии мусора, разбитых предметов и грязи — все то, что большинство людей старается избегать или скрывать. Но для Чонгука это было частью истории. Его веснушчатая кожа давно перегрелась под палящим солнцем; она блестела от пота и пыли. Он держал камеру в запотевших руках, иногда приподнимая её чуть выше или ниже, чтобы поймать лучший кадр. По бокам от него раскинулись диффенбахии — пятнистые красавицы с светло-зелёными листьями внутри и тёмно-зелёными снаружи. Эти растения казались почти нереальными на фоне разрушенных домов и мусора: их яркие листья выделялись на общем фоне разрухи. Чонгук осторожно избегал трогать их — ядовитые растения могли стать причиной беды. Множество цветов росли прямо среди развалин: тигровые лилии с яркими полосами и насыщенными оттенками цвела прямо в почве, которая была явно разрушена человеком. Некоторые из них были смяты ногами прохожих или просто валялись безжизненно среди мусора — пластиковых пакетов, разбитых бутылок и обломков мебели. Всё вокруг было пропитано ощущением запустения и забвения. Вдруг его взгляд зацепился за птицу — сидящую на столбе около очередного дома. Он приблизил объектив камеры и смог разглядеть её поближе: яркую птицу с крыльями разноцветными как радуга, с красными перьями и бело-черным клювом. Она смотрела прямо в объектив так будто позировала специально для него. В этот момент у Чонгука внутри словно что-то щемило — слова не могли передать того чувства восхищения и удивления, которое охватило его душу. Кадр получился по-настоящему уникальным: даже граффити на обломках домов, покрытых мхом и лиственными налетами, казались в его объективе невероятно живыми и выразительными. Эти яркие пятна цвета создавали контраст с серостью разрушенного мира вокруг — словно напоминание о том, что даже в самых темных уголках жизни есть место красоте. Чонгук продолжал фотографировать этот мир без страха или отвращения — он видел в нем нечто большее: историю борьбы за выживание, скрытую красоту среди руин и силу природы восстанавливаться даже там, где кажется невозможным. Его сердце наполнялось ощущением открытия нового мира — мира, который большинство людей предпочли бы забыть или игнорировать. Это была их первая встреча, и в ней не было ничего романтичного или приятного. Но, несмотря на это, она запомнилась навсегда. В тот момент Тэхен стоял под ярким солнцем, и его белоснежная макушка блестела, словно снег в мае, который греет своими добрыми лучами. Он бежал, спеша вернуться домой после встречи с очередным должником Юнги, надеясь скрыть свою усталость и боль. Но было трудно скрыть следы — синяки и гематомы на лице выдавали его состояние. Он знал, что альфа обязательно заметит — его лицо было полно следов недавней драки или удара. Он мог представить себе, как Юнги начнет ругаться или переживать за него, ведь он без устали станет ругать и волноваться. Солнце палило так сильно, что казалось, будто оно щипает его прямо голыми руками — больно и неумолимо. Тэхен ударяется о мужчину ставший для него преградой. Дорогой фотоаппарат Чонгука — наверняка упал бы на землю, если бы не ремень, крепко державший его на шее. Но он был слишком занят падением: с глухим ударом он упал на тротуар, покрытый мусором и битым стеклом. В голове Тэхена зажглась острая боль — словно горячий нож прошел по черепу. Он провел рукой по затылку и почувствовал кровь — небольшое рассечение. Голову пронзала жгучая боль, которая отдавалась в висках и мешала сосредоточиться. Он ощутил тепло крови на пальцах и понял: рассек кожу. Внутри все словно сжалось от боли и неожиданности. Мужчина, хоть и не был виноват в случившемся, чувствовал сильное волнение и вину за то, что мог причинить ему боль. Он присел на корточки рядом, осторожно пытаясь помочь Тэхену или хотя бы поддержать — лицо его выражало сожаление и тревогу. В его глазах читалась искренняя забота: он смотрел на раненого с таким сочувствием, что становилось тошно от чувства ответственности. Но мальчишка оттолкнул его руку со своего плеча — жестко и решительно. Он поднялся сам, несмотря на разбитые колени и осколки стекла под ногами. Боль была привычной для него — он давно привык терпеть такие повреждения. Его тело кричало о боли, но он уже собирался идти дальше — ему было важно уйти отсюда как можно скорее. Именно тогда большая теплая рука схватила его запястье. Это было неожиданно: рука крепко держала его за запястье так нежно и одновременно так уверенно. Человек за этим прикосновением был явно сильнее его. Пальцы незнакомого мужчины мягко обхватили запястье раненого пытаясь удержать. — Эй ты, тебя не учили извиняться, малец? — раздался голос, прерывающий тишину. Незнакомец поправил объектив своего фотоаппарата, словно боясь увидеть на нем хоть малейшую царапину. Его взгляд был полон недоверия и легкой насмешки, а в голосе звучала ирония. Он явно не собирался скрывать свое недовольство. Перед глазами у Тэхена появился весьма чудаковатый мужчина. Внешне он казался чужаком — словно пришельцем из другого мира или другой вселенной. Его кожа была белоснежной, почти сияющей на солнце, и сразу говорила о его королевском происхождении. Глаза — темные даже черные — казались бездонными, в них не было видно зрачков, словно он смотрел сквозь человека или в какую-то другую реальность. На лице у него была небольшая щетина и на вид ему было не менее тридцати лет — точнее определить было трудно, ведь возраст по его виду казался застывшим где-то между зрелостью и древностью. В этом городе дожить до такого возраста считалось настоящим достижением — это было редкостью и почетом. Если бы он родился здесь, его бы наверняка уважали за долгую жизнь и мудрость. — Ни хуя я тебе не обязан, — грубо ответил мальчишка, отдернув руку мужчины и бросив на него последний взгляд с выражением отвращения. В его глазах бушевали эмоции: недовольство, презрение и усталость. Он продолжил свой путь дальше, словно пытаясь избавиться от этого неприятного столкновения. Мужчина сзади что-то недовольно пробормотал про себя — что-то вроде тихого упрека или удивления. Это удивило его самого: ведь если бы он так повел себя с каким-нибудь альфой или человеком из их мира, выросшим на этих землях, то последствия могли бы быть куда более серьезными. Возможно, его бы огрели чем-нибудь тяжелым по голове или будучи бы в волчьем обличии его прижали бы к земле, подгибая под себя — таков был их обычай реагировать на грубость или непослушание. Он вдруг осознал: этот странный мужчина произвел на него какое-то небольшое впечатление. Иначе почему он думал о нем сейчас — когда шел к своему дому? Почему в голове возникали мысли о нем? Почему он чувствовал какую-то странную смесь отвращения и любопытства? Наверное, он сам не понимал до конца своих чувств. Он ощущал сильное отвращение к этому человеку — к его внешности и поведению — но одновременно не мог избавиться от навязчивых мыслей о нем. Эти мысли будто цеплялись за сознание, мешая сосредоточиться на делах и возвращении домой. И хотя он старался прогнать их прочь, они продолжали мелькать в его голове — как тень чужого присутствия в его мыслях. До дома он так и не дошел. На перекрестке его уже поджидал Юнги. Встреча прошла тихо, без лишних вопросов — словно они оба понимали, что слова сейчас лишние. Юнги лишь слегка толкнул его в плечо своим, жестом, который означал: «Иди за мной». И Тэхен последовал за ним, не задавая вопросов, словно знал, что лучше не мешать. Вокруг царила тишина. Ни души — только яркие, распустившиеся цветы, их корни глубоко уходили в недра могильной земли. Эти цветы — символ жизни и красоты, которые проросли на самой гнилой и мертвой почве. Они распустились несмотря ни на что: ни трупные черви, ни гнилой запах не мешали им цвести. В этом контрасте было что-то жуткое и одновременно трогательное — как напоминание о том, что даже среди смерти может зародиться жизнь. Перед глазами возникло ужасающее зрелище: бездыханное тело беловолосого парнишки — Чимина — было изуродовано до неузнаваемости. Его лицо, когда-то милое и невинное, теперь было исковеркано. Его тело будет гнить в недрах земли, а сотни насекомых будут жрать его изнутри. Он не просто был убит — его долго насиловали, мучили и пытали. Отрезали пальцы, выдернули глазницу, а по телу было множество ран произошедших от огня. Этот ужасный акт жестокости оставил глубокий след в сердцах тех, кто видел это. — Власть как водка, — произнес кто-то тихо рядом с ним. — Делает из людей одичавших животных. Он понимал это как никто другой. Власть превращала людей в зверей — безжалостных и бездушных. И сейчас он стоял там, наблюдая за этим ужасом, чувствуя внутри себя горечь и ярость. Парни похлопали его по плечу и больше не могли смотреть в пустые глазницы Чимина. Они отошли немного в сторону, оставив его одного с этим мертвым телом. Они взяли лопаты и ушли за землей — чтобы присыпать его могилу. Их руки работали автоматически, словно подчиняясь какой-то невидимой воле: земля падала на тело ровным слоем, заполняя яму до верха. И словно ничего и не было — ни смерти, ни страдания. Только тишина и земля. Он оперся на ноги чуть сильнее и прикоснулся пальцами к груди бездыханного. — Я найду убийцу, — это было клятвой перед самим собой и перед памятью погибшего друга. — Я найду убийцу Чимин… я заставлю «их» почувствовать то же самое страдание, которое испытали мы… — прошептал он вслух с решимостью в голосе. Это было его обещание — непоколебимое и святое. Сейчас был последний шанс взглянуть ему в лицо — хоть чуть-чуть запомнить его таким: живым или мертвым. Он медленно наклонился вперед и улыбнулся тому лицу, которое уже давно стало для него символом невинности и утраты. Улыбка была мягкой и искренней — такой же теплой, как та улыбка Чимина перед уходом на очередную встречу с клиентом в день своей смерти. Три человека принялись за работу: присыпали яму землей до самого верха. Их движения были монотонными и автоматическими; казалось, что они делают это ради ритуала или чтобы заглушить боль внутри себя. И вдруг все исчезло — словно ничего и не было: ни смерти этого мальчика, ни боли их сердец. Но он знал правду: никто никогда не забудет Чимина так легко. Никогда не забудет ту смерть без смысла и ту жестокость мира вокруг них. Именно поэтому он произнес тихо: — Прощай, Чимин… Будем немного скучать по твоим тупым шуточкам… Это был крик души каждого из них — тихий зов памяти о том светлом человеке, которого уже больше нет среди живых. Он всегда был чертовски добрым и жизнерадостным, даже к тем, кто относился к нему как к мусору. Эта черта сводила каждого из них с ума — его терпение казалось бесконечным, словно он не замечал всей грязи и ненависти, которая окружала его. Он говорил, что всё — по воле Божьей, что даже самое ужасное — часть божественного плана. В любой ситуации он находил слова утешения или молитву, упоминал Бога везде и всегда. Его веснушчатое лицо было постоянно озарено улыбкой, а в глазах — искра веры и спокойствия. Он ходил в заброшенную церковь без стекол, где на полу спал очередной травяной любитель, и молился за всех и за всё. Он попал к Юнги раньше чем Тэхен. Альфа рассказывал, что нашел Чимина будучи еще новорожденным. Тогда он еще был щенком — черно-белая шерсть, одно ушко чуть ниже другого, тихо взвывал от голода возле свалки. Он тогда был слабым и напуганным, но благодаря альфе быстро выздоровел. Все нашли в Чимине частицу своей души — он стал для них опорой и светом. А Юнги взял их под свое крыло: сам еще подросток, ему пришлось рано повзрослеть и стать для них старшим братом. На руке у них с Юнги был татуированный рисунок — доберман, символ их единства и клятвы. Они сделали его в пятнадцать лет — знак того, что всегда будут рядом друг с другом, несмотря ни на что. Вся их жизнь была связана мыслями о свободе и справедливости; они росли как братья, словно одна семья. Внутри у Тэхена все начало меняться. Злоба переполняла легкие, слезы подступали к уголкам глаз — он не хотел показывать слабость никому. Ненавидел это чувство больше всего на свете: слабость, которую нельзя было скрыть. В мгновение ока Тэхен превратился в большого мохнатого пса: шерсть его стала чуть грязнее белоснежной, глаза — голубыми как небо в ясный день. Уши заострились вверх, а морда поднялась чуть выше горизонта. Он махнул мордой — знак парням идти дальше — и сорвался на бег. В лесу он уловил чей-то запах — знакомый и настойчивый. Омега чувствовал его где-то рядом: запах хищника или врага. Белый волк рычал: агрессия кипела внутри него так же ярко, как огонь в сердце зверя. Омега внутри него боролся с инстинктами: пытаясь притупить их или подавить. Больше всего он ненавидел быть животным — этим существом, которое заботится лишь о своих инстинктах и выживании. Его внутренний голос кричал против этого: он не хотел быть частью этого мира зверей. Путь через лес оказался особенно тяжелым: вокруг царила тишина разрубающая на части любую надежду на спокойствие. Вокруг раскинулись дремучие деревья — сосны и березы с корнями так глубоко уходящими в землю, что казалось будто сама природа пытается скрыть что-то ужасное. В сумерках лес становился все мрачнее; тени вытягивались длинными пальцами между стволами деревьев. Он шел молча — шаг за шагом — ощущая каждое движение земли под лапами. Вдыхал через рот глубокими глотками воздуха: кислород казался тяжелым и насыщенным напряжением. Время будто остановилось: вокруг только шорохи ветра среди ветвей и тихий стук собственного сердца. Небо над лесом уже потемнело до серого цвета; солнце скрылось за горизонтом или исчезло за линией деревьев. Атмосфера становилась все более пугающей: тьма сгущалась так быстро, что казалось — она сейчас поглотит все вокруг. И хотя логика подсказывала ему оставаться дома или идти по тропинке к деревне, он продолжал идти вперед — туда, где ничего не было видно ясно и где каждый шаг напоминал о том, что внутри бушует буря сильнее любой внешней опасности. Тэхен устало прикрыл глаза, опершись мохнатым боком о разрушенную капитель здания. Ветер тихо шуршал среди обломков, разнося по воздуху запах гари и пыли, смешанный с чем-то более тонким — воспоминаниями и тоской. Он прибыл сюда не случайно — это место было его убежищем, его тайной крепостью, где никто не мог добраться до его внутреннего мира. Подойдя к заброшенному зданию, покрытому слоем мха и лишайника, он снова принял облик человека. Тело словно разрывали невидимые цепи — гнев и злоба неконтролируемо поедали его изнутри, превращая каждое движение в мучение. Медленно он начал метаться со стороны в сторону, словно пытаясь избавиться от внутренней боли. В порыве ярости он взял подобие стула — старый, потрескавшийся предмет, который давно потерял свою функцию — и с силой швырнул его в стекло. Хруст раздался эхом по пустынным руинам, и осколки разбитого стекла разлетелись во все стороны, окончательно разрушая остатки окна. В этом доме под камнем скрывались три болончика с аэрозолью — он сам оставил их здесь. Это место было для него словно личным тайным убежищем, где никто и ничто не могло его найти или потревожить. Стены были покрыты вязкой краской — неприхотливо ложившейся на бетонную поверхность и стекаясь вниз каплями дождя, словно слезы или кровь. Каждая капля казалась частью его внутренней боли, тянущейся к земле. Он знал: когда-нибудь ему придется показать свое истинное лицо людям. Но пока что он держался в тени — скрывался за маской безразличия. Рэй же был другим человеком — художником, способным без колебаний выразить свои эмоции через рисунки. Его работы были как окно в душу: яркие, откровенные и полные боли. Люди восхищались ими — хлопали в ладоши, не подозревая о том, что за каждым произведением скрывается часть его самой сути. Он никогда не позволял себе говорить о своем хобби вслух — для него это было больше чем увлечение; это было жизнью. То единственное, что помогало ему не утонуть в этом сгустке дерьма под названием реальность. Для женщин же все было иначе: они считались немыми существами без права голоса или даже увлечений. И ему было все равно. Но внутри он знал: всё должно было закончиться. Он чувствовал необходимость положить конец всему этому безумству — системе, которая захватила их всех и ежедневно убивала невинных людей. Разрушенная стена здания теперь служила полотном для картины — очертание белокурого мальчика, купающегося в разноцветных брызгах краски. Его рот был склеен так плотно, будто у него не было возможности говорить или выражать свои мысли; словно он лишен права голоса в этом мире. Глаза мальчика были закрашены алой кровью — символом боли и страдания. В работах Рэя главной изюминкой было добавление именно этой крови — грязной и насыщенной жизнью. Глаза белокурого лебедя казались закрытыми навсегда; он будто отвернулся от всего происходящего вокруг, погрузившись в свой собственный фантазийный мир. Внутри головы у него был свой личный образец реальности — иллюзия спокойствия и безмятежности. Он схватил рюкзак с аэрозолью внутри — инструменты для своих выражений и бунта. Торчащие из рюкзака баллончики напоминали о том, что у него есть оружие против этого мира: против несправедливости и боли. Закинув рюкзак на одно плечо, он еще раз оглядел комнату — ту самую комнату своей жизни и страха. Она была теперешним его домом: интимной до ужаса частью его существования. И вот он смог уйти из этого места — оставить за спиной все тени прошлого и свои внутренние демоны. Его шаги были медленными и твердыми; каждый движение напоминало о необходимости продолжать бороться за свою свободу и право на существование в этом жестоком мире. Он ушел прочь через руины заброшенного здания, оставляя за собой лишь эхо своих шагов и тень своей боли на разрушенных стенах… В Гондурасе, где солнце палило безжалостно уже целый год, воздух был пропитан жаром и духотой. Лучи, словно злые глаза, нагло светили в глаза прохожих, ослепляя и вызывая слезы. Ветра почти не было — только горячий поток воздуха, который проникал под кожу, раздражая её до предела. Мошки кружили в воздухе, надоедливо жужжа и садясь на лицо, на руки, в глаза — словно маленькие мучители. В июле эта жара становилась особенно невыносимой: каждый день казался испытанием на выносливость. Дойдя до конца узкой улицы и свернув в переулок, Тэхен заметил скопление людей. Это было как яркое пятно на фоне серых стен — разноцветное, живое. Люди стояли спиной к его лицу, их фигуры сливались в нечто вроде инсталляции: разного роста, в разной одежде, они будто застыли в ожидании чего-то важного. Он знал: если толпа стоит так и всматривается куда-то вдаль, а где-то слышны душераздирающие крики — значит, кто-то умер. И он был уверен: число погибших за этот день увеличилось как минимум на одного. Медленно Тэхен подошел ближе через кусты и листья — скрываясь от глаз посторонних — и увидел то, что подтвердило его догадки. Перед ним стояли двое: один плакал безутешно, выцеловывая своего младшего брата — мальчика лет семи с посиневшими губами и уже разлогавшимся лицом. Вонь стояла настолько сильная, что Тэхена чуть не вырвало. Он не мог больше оставаться здесь. Эти двое были известны во всем в районе. Старший брат жил в доме напротив; он запирал младшего на ночь — чтобы тот не сбежал или не попал в беду. Тело старшего было изуродовано шрамами и кровоподтёками — следами ночных издевательств в борделе, куда он уходил каждую ночь. Там его использовали изголодавшиеся звери — люди с пустыми глазами и жестокими руками. Кровь лилась рекой; кожа была изрезана шрамами и царапинами. Утром он возвращался домой — нежно целуя брата в лоб перед тем как лечь спать снова. Делал ли он это напрасно? Что он чувствует сейчас? Вопрос будто застрял у Тэхена в горле. Его охватило любопытство: что чувствует человек, который любит? Когда кто-то отбирает у тебя любимого? Каково это — потерять того единственного человека? Неужели он никогда не испытывал таких чувств к Чимину? Раз их чувства так отличаются… Может быть, он такое животное как и другие? Мозг путался в мыслях: одни вопросы мешали другим. В этом городе любовь — самое слабое место для побежденных; она смертельна для тех, кто слаб. Шаг за шагом он вышел из переулка на другую улицу. Небо уже давно украсили тысячи звезд; ночь опустилась на город словно мягкое покрывало. Дом за домом сменялся один за другим; лиственницы вокруг них тихо шелестели под легким ветром, щекоча волосы и глаза прохожих. Лай собак с соседнего переулка резал слух так остро и пронзительно, что казалось — барабанные перепонки вот-вот лопнут. Он остановился возле груды мусора — разбросанной вдоль тротуара. Сперва заметил белое пятнышко среди грязи и мусора — это был котенок. Маленькое существо скиталось туда-сюда по асфальту; его глаза были закрыты или выколоты — сразу стало ясно: это сделали люди. Почему он не может сам подняться? Почему лежит тут без сил? Первая мысль была о том, что котенок слишком мал или слаб… Но когда Тэхен приблизился чуть ближе и увидел его лицо поближе, всё стало ясно: у котенка были выколоты глаза. И это сделали люди — такие же мерзавцы, как те ночные мучители животных по улице. — Я не могу взять тебя… Каждый должен выживать как может… Такова природа, — прошептал Тэхен вслух, слыша тихое мяуканье и рыдания животного. Мяуканье резало слух; казалось будто внутри груди у котенка что-то рвалось на части. Котенок продолжал плакать и мурлыкать одновременно — словно пытаясь что-то сказать или просто выплеснуть свою боль наружу. — Нет, — твердо сказал мальчишка. — Я не возьму тебя. Пока мальчишка шел домой через темные переулки и улицы города, мысли путались всё сильнее: до дома оставалось всего пару кварталов. Район был опасен: никто ничего не закрывал — ни двери домов, ни окна; воровать могли все кому вздумается. Даже входные двери всегда были распахнуты настежь. Когда Тэхен вошел внутрь дома, сразу заметил Юнги: тот сидел за столом и нюхал химию, пальцами — размазывал порошок по поверхности стола. — Проходи, — Юнги махнул рукой поприветствовав мальчишку и продолжил снова заниматься своими делами. Хосока снова не было дома; снова ошивается на доставках или в борделе. Тэхен сел около Юнги и облокотился локтем о его плечо. — Представляешь…— начал он тихо,— такой смешной мужчина приехал к нам… весь в костюме… говорит так сладко… создается впечатление будто он самолетом ошибся и вместо Парижа приземлился тут… Мыслями Тэхен снова уносился к нему: к тому мужчине с родинкой около губы и мускулистыми руками с торчащими венами. Каждая деталь его лица запечатлелась у него в памяти. — Врешь,— сказал Юнги спокойно,— звучит как сказка какая-то. Он всегда был реалистом. — И правда пушистик,— прошептал омега себе под нос,— иногда слабость может погубить тебя… Тэхен укрывает своей кожаной курткой маленький белый комочек. Так они просидели всю ночь вместе с пушистиком под тусклым светом лампы — каждый со своими мыслями о любви, боли и надежде… Однажды проявив слабость. Слабость тебя и погубит, Тэхен.