Отправляясь на Итаку

На Полях Скорби царит вечная увядающая осень. Собрав терпкие ягоды мирта, Геката уже готова была удалиться обратно в леса Эребуса, но не могла отказать себе в короткой прогулке по царству потерянных, всеми покинутых теней. Кучи прелой листвы громоздились под раскидистыми деревьями, кроны которых никогда не трогала зелень. Один из листов, покружившись в воздухе, лёг на макушку пса, дремлющего у корней. Он дёрнул ухом, разбуженный им, а затем, почуяв приближение Гекаты, открыл глаза и с любопытством поднял голову. Та хмыкнула: — И что же ты делаешь здесь совсем один? — тихо свистнула и позвала: — Пойдём со мной. Распутье куда гостеприимнее этих печальных мест. Пёс, виляя хвостом, вскочил на ноги и трусцой подбежал к ней, обнюхивая и преданно заглядывая в глаза — Геката любила собак, и собаки, чувствуя это, любили её в ответ. Она наклонилась, чтобы потрепать пса по макушке, и в этот момент куча листьев, рядом с которой тот лежал, зашевелилась. — Аргус… Пёс обернулся на этот зов, едва слышный, больше похожий на шелест листвы. Колдунья, прищурившись, смерила охапку листьев пронзительным взглядом, а затем, снова свистнув, пошла дальше; пёс послушно побежал вслед за ней. Сзади снова зашуршало, и из листьев выползла чья-то тень. Геката, даже не оборачиваясь, знала, что она безвольно поплелась за ними, порой пугливо замирая, когда колдунья замедляла шаг, чтобы собрать горькие плоды Полей. — Можешь не прятаться, — в очередной раз остановившись, сказала она, устав от этого преследования, и обернулась к тени. Та вздрогнула, но не сбежала. — Что тебе нужно? — Аргус, — вновь умоляюще проговорила тень, глядя на пса у гекатиных ног. — Аргус, пожалуйста… Останься со мной. Пёс виновато заскулил и поджал хвост. Сделал шаг к хозяину, но стоило Гекате вновь повелительно свистнуть, как он тут же лёг на землю, вывалив язык и тяжело дыша. Колдунья погладила его, успокаивая, и пёс благодарно засопел. — Собакам не место на Полях Скорби, — назидательно сказала она. — Им не о чем скорбеть. Они ведут праведную, беззаветно преданную человеку жизнь. Они не делают ничего, о чём им пришлось бы сожалеть. Тень поникла и поблёкла ещё сильнее. Похоже, этот пёс был единственным, кто разделял её одиночество. Помолчав, Геката спросила: — Как тебя зовут? Тень сперва словно бы не услышала вопроса, а затем отозвалась эхом давно отзвучавших слов: — Никто. Геката хмыкнула. — Решил соврать богине? А смерть не сильно изменила тебя, Одиссей, царь Итаки. — Никто больше не зовёт меня так, — глядя себе под ноги, тихо ответил он, — мне некем править и некуда вернуться. Так кто же я, если не Никто? — Ты не пил из Леты. Значит, ты всё ещё некто. — Меня не тяготят собственные воспоминания, — он сделал паузу и прошептал: — Над чужими я не властен — вот что страшно. — Понятно. Хочешь, чтобы весь остальной мир забыл о тебе, — задумчиво произнесла Геката. Это объясняло, почему один из героев троянской войны не сражается на аренах Элизиума, а влачит жалкое существование на Полях Скорби и ночует, укрывшись палой листвой, словно бродячий пёс. — Злую шутку сыграла с тобой громкая слава. Одиссей молчал и не двигался с места. Геката вздохнула. — Между прочим, Распутье скрыто от остального мира мраком Эреба и моим собственным колдовством. Когда до Одиссея дошёл смысл её слов, он растерялся, открыл рот, захлопнул и рухнул на колени, протягивая руки к колдунье, но та сделала шаг назад, уклонившись и не давая прикоснуться к себе. — Но никто не может войти туда без моего соизволения. Надеюсь, ты хорошо это понимаешь, Никто. — Я буду вам полезен, госпожа! — заговорил он с неожиданным для тени жаром. — Любой ваш приказ, любое ваше слово — я сделаю это. Спущусь в глубины Тартара, сравняю с землёй город, убью любого, на кого бы ни указал ваш перст… Что угодно, только позвольте мне снова быть кем-то. Геката уклончиво покачала головой, всё ещё раздумывая. — Нет, у меня достаточно тех, кто делает грязную работу. Однако кое-что в тебе всё же есть полезного, Одиссей. Твоя прагматичность. Твоя адаптивность. И твоя ложь. Они могут мне пригодиться. Он явно нуждался в Гекате больше, чем она в нём. И всё же не в привычках колдуньи было бросать побитых собак, которых погнали отовсюду, особенно если они так жалобно скулят. Такие собаки, даже самые бешеные, не кусают руку, которая их прикормила. Змеи кусают грудь, на которой пригрелись. Кошки царапают руки, которые их гладят. А собаки не могут жить без хозяина, даже если мнят себя змеёй или кошкой. Одной бездомной собакой больше, одной меньше — Распутье и не заметит.