Отправляясь на Итаку

Море было в ярости. Прежде, чем небо затянуло тучами, бледный свет луны высвечивал на горизонте полоску суши, серебря горные хребты. Сейчас земля стала дальше звёзд, погребённых во мраке, а волны вздымались выше гор, обрушиваясь с ужасающим грохотом, будто стадо буйных коней во весь опор неслось вниз по скалам. Ветры бесновались и хохотали, рвали парусину и с визгом скатывались с волн, словно дети, играющие на песчаных холмах — и словно дети старую игрушку, которую не страшно доломать, бросали утлый плот, волчком вертевшийся в неистовстве стихии, то в бурный поток, то к подножию очередной волны, которая бесформенной, жадной ладонью подымалась и била наотмашь так, что трещали брёвна и стягивающие их веревки. Вцепившись в кормовое весло, Одиссей уже давно не чувствовал пальцы, занемевшие от холодной воды. Он и не надеялся править плотом в такой шторм — удержаться бы на плаву. И уж точно не ждал, что море сжалится над ним. Многие молили богов о пощаде — и где они все? Он видел своими глазами: бродят по берегам подземных рек бестелесным тенями. Одиссей был не готов присоединиться к ним здесь и сейчас. Однако морю всё равно, готов он или нет. Море хотело, чтобы он заплатил. Здесь и сейчас. Море хлестнуло его по лицу, рассыпая пенные брызги. По щекам Одиссея текли слёзы — едкие, бессильные, — но он даже не трудился вытирать их. На зубах скрипела соль. Сердце трепыхалось тонущей птицей, перья которой пропитала, утягивая на глубину, тяжёлая морская вода, билось в горле, в висках и в слабеющих пальцах. К груди он прижимал покрывало, которое ему милосердно даровала морская дева Левкотея. Она велела оставить обречённый плот, но Одиссей медлил. Его пугала кипящая, мстительная бездна вод, страх сковывал тело и едва позволял вздохнуть в те мгновения, когда волны ненадолго расступались. Когда волны расступились, он в отчаянии вгляделся вдаль. Однако вместо желанного берега его затуманенный дождём и слезами взор выхватил лишь взметённые бурей лазурные кудри, и острые пики трезубца, и пенные гривы коней, верных спутников Посейдона. Море глядело на него в ответ — хмурое, неукротимое. Беспощадное. Трезубец пронзил небеса, и сокрушительная волна смела и плот, и дары Калипсо, и самого Одиссея — он в последний момент успел завернуться в спасительное покрывало и закрыл глаза, отдавшись на волю судьбы. Судьба сильнее даже взбешённого моря. И судьба всегда была на его стороне.

***

— …но вот твой дядя Посейдон… Я у него в немилости, по всей видимости. Может, после стольких лет он и остыл, однако мне не хочется рисковать, чтобы узнать наверняка. Поэтому… старайся особо не распространяться обо мне, хорошо? Мелиноя изумлённо приподняла брови. — Посейдон? Он ведь… — она задумалась, подыскивая слова. — Он показался мне очень приветливым. И щедрым, никто из богов не одаривал меня так обильно, как он. — О, море приветливо и щедро. В хорошем расположении духа, — криво усмехнулся Одиссей. — Но то же самое море крошит скалы и разбивает корабли в щепки. Это разрушительная, губительная стихия, и правит ею весьма своенравный бог. Если тебе удалось сдружиться с ним — тем лучше, Посейдон замечательный союзник. Он сражался на нашей стороне в илионской войне, я знаю, о чём говорю. — И всё же… Что такого нужно сделать, чтобы разозлить его?.. — всё ещё недоумевая, под нос себе пробормотала Мелиноя. Похоже, образ великодушного дядюшки у неё никак не вязался с тем, в каких красках описывал Посейдона Одиссей. Тот вздохнул и отвёл взгляд. Море было далеко, и всё же неумолимый рокот волн стоял у него в ушах и по сей день, стоило ему вспомнить о страшных штормах, насылаемых морским богом. Какая ирония: славу великого мореходца обрёл тот, кого море ненавидело больше всех, а теперь его сердце каждый раз замирает в безотчётном страхе, стоит ему увидеть ладью Харона и вспомнить собственный утлый, волнами гонимый плот. — У всех есть уязвимые места, — сказал он негромко. — Даже у богов. Если задеть уязвимое место бога, он, бессмертный, будет преследовать тебя вечно. Так Гера преследовала Геракла. Так Гермес преследовал род Пелопидов. Так Посейдон преследовал меня, — помолчав, он добавил: — Говоря откровенно, я не могу его осуждать. Если бы моего сына ослепили, я бы и сам изничтожил виновника и всё, что ему дорого. — Оу… Так значит… — в голове Мелинои сложилась картинка. — Тот слепой циклоп, что сторожит выход из Эфиры… — Ты не сможешь его убить, Полифем бессмертен. Он довольно силён, но неповоротлив, его можно измотать, — Одиссей хмыкнул, — к тому же, у тебя есть перед ним определённое преимущество… которое тебе, конечно же, никто не давал, — он многозначительно приложил палец к губам. Мелиноя кивнула. — Полагаю, изувечить его ещё сильнее попросту невозможно, слишком уж он непробиваемый. Так что можешь не бояться гнева морского царя.