Каникулы в семействе Аддамс

      Аддамс открывает глаза. Тьма в комнате ощущается густой, осязаемой, словно смола, обволакивающая каждый предмет.       Тонкая серебряная нить рассвета пробивается сквозь плотные, бархатные шторы, бросая призрачный свет на знакомые силуэты мебели.       Время для нее — абстракция, бессмысленный набор цифр. Она не знает, сколько часов утекло в бездну сна, но каждый мускул протестует, ноет, словно после марафонской тренировки, а не ночи покоя.       Она поднимается с кровати — бесшумный призрак в ночи, стараясь не потревожить сон Энид. Не дай бог разбудить эту радужную бомбу до положенного времени.       Ирония в том, что сейчас Энид казалась такой… уязвимой. Почти… нежной. Но нет, нельзя отвлекаться.       Она скользит в ванную, ощущая холод кафеля под босыми ногами. В зеркале отражается бледное, изможденное лицо. Глаза запали, под ними залегли густые, фиолетовые тени, словно следы бессонных ночей и темных мыслей. «Плата за любопытство,» — сухо констатирует она, глядя на свое отражение.       Уэнсдей открывает зеркальный шкафчик, находит небольшую бутылочку с белыми, безликими таблетками. Две — и запивает их холодной водой из-под крана. Это ее маленький, грязный секрет. Секрет, который она тщательно скрывает от Энид.       Цветовая аллергия. Слабость, которую она никогда не позволит себе показать, особенно той, чья жизнь — фейерверк красок и эмоций.       «Представляю, какой приступ принудительно-карательной нежности это вызовет,» — мысленно усмехается она.       Она умывается ледяной водой, тщательно смывая с лица остатки ночи — не только физическую усталость, но и печать темных мыслей. Поднимается наверх, в башню дома.       До пробуждения Энид у нее в запасе около трех часов. Минимум три. Хотя, если честно, они уснули всего пару часов назад. Но Уэнсдей чувствует — сейчас самое подходящее время для того, что она задумала.       В доме царит жуткая, почти осязаемая тишина. Только слабый, призрачный шепот ветра просачивается сквозь щели в старых окнах. Она поднимается на последний этаж, в заброшенную комнату, где на самодельном алтарчике лежит Книга Гуди.       Толстый, кожаный том, испещренный непонятными символами и зловещими рисунками. Книга, найденная в тайном уголке фамильного склепа. Книга, которую не стоило трогать, не стоило даже касаться. Но Уэнсдей Аддамс никогда не следовала чужим правилам. Запреты для нее — лишь новые, более захватывающие вызовы.       Она внимательно читает каждую строчку, каждое слово, впитывая их как губка. Погружается в ритуал, который намеревается провести. Ее экстрасенсорные способности пока еще слабы, хаотичны, как первый снег. Но это лишь вопрос опыта.       В прошлый раз, когда она пыталась проникнуть в астрал, она едва не застряла там навсегда, затерявшись в лабиринтах разума. Но сейчас она готова. Сейчас она пойдет дальше, глубже. Сейчас она использует то, что Гуди называла «безумной, бездумной жестокостью». Жертвоприношение.       Уэнсдей медленно и аккуратно чертит защитный круг своей кровью. Лезвие старинного ножа, найденного в той же гробнице, оставляет на ее бледной ладони алый, пульсирующий след.       Этот круг не позволит какой-нибудь заблудшей сущности вторгнуться в ее тело. Она осознает всю опасность ритуала, но знает, что это — ее единственный шанс. Шанс стать сильнее, чем она есть сейчас. Шанс понять, кто она на самом деле.       В клетке мечется перепуганная курица, беспокойно кудахчет, словно предчувствуя свою судьбу. Уэнсдей не колеблется. Ни секунды. Одним быстрым, жестоким и точным движением она отрубает птице голову. Темно-алая кровь брызжет на пол, пачкая древние камни. Вторым — протыкает сердце, выжимая последние капли жизни.       Кровь струится прямо в старую, потрескавшуюся ступку. И вот наступает самый отвратительный, самый трудный момент ритуала. Уэнсдей поднимает ступку, закрывает глаза и залпом выпивает горячую, пахнущую железом куриную кровь. Ее тело содрогается от отвращения. Ее тошнит, ее выворачивает наизнанку, но она не останавливается. Она знает, что это необходимо.       Как только кровь касается ее губ, мир вокруг нее начинает мерцать, искажаться, словно отражение в кривом зеркале. Она чувствует, как ее сознание ускользает, словно песок сквозь пальцы. Она падает в бездну, в пустоту, где нет ни времени, ни пространства, ни боли.       Ее тело безвольно распластывается на полу, в центре защитного круга. А сама она…       Хм… определённо дом Аддамс, но словно выцветший, испорченный временем негатив. Уэнсдей застыла перед знакомым фасадом, но привычная мрачность казалась здесь болезненной, гипертрофированной. Всё давило: цвет тусклой кости стен, холодный отблеск в заколоченных окнах, даже воздух, казалось, был отфильтрован от малейших признаков жизни и радости. Шаги ее, тихие обычно, эхом рассыпались по безлюдной улице, словно похоронный звон по самой себе.       Внутри… подобие. Знакомая паутина, пыль на антикварных вещицах, но что-то чудовищно не так. И вот она видит *ее*. Другую Уэнсдей. Но без следов укусов, без этой чужеродной печати. Эта версия — словно старая, добрая Уэнсдей, которую она так отчаянно пытается сохранить. — Я тебя вижу, — произносит физическая Уэнсдей, голос — осколок льда. Впрочем, за холодом скрывается нескрываемое любопытство. Что это вообще за балаган?       Астральная Уэнсдей — та, с укусами, с проклятием, — медленно разворачивается. В глубине ее глаз мерцают отблески не то костра, не то безумия. Усмешка — смесь иронии и вселенской усталости. Словно она прожила миллион жизней, и все они закончились одинаково скверно. — И что, прикажешь, мне теперь, чаю предложить? — парирует она. Голос — тот же лед, но с привкусом патоки. Вроде сладко, но тошнотворно. Отличие очевидно, если вглядеться. — Ты… отличаешься, — констатирует физическая Уэнсдей, скользя взглядом по двойнику, будто изучая экспонат под микроскопом. — Я вижу золотые узы на тебе. Выглядит… приторно.       Астральная Уэнсдей усмехается еще шире, до болезненной гримасы. — О, а ты еще никого не «пометила»? Боишься спугнуть, что ли? — в ее голосе сквозит ехидство, словно она знает какой-то грязный секрет. — Боюсь, все, кого я удостаиваю своей глубокой симпатией, либо отправляются в мир иной, либо оказываются психопатами с замашками кинорежиссёра, — отрезает физическая версия. Лицо — каменная маска, но в глубине зрачков мелькает червячок сомнения. А вдруг.? — Значит, ты из параллельной вселенной, — почти шепчет астральная. — Где ты так и не признала, что твоя «слабость» — самое мощное оружие в арсенале.       Астральная Уэнсдей смотрит на нее с жалостью, будто на потерявшегося котенка. — И кто эта жертва, если не секрет? — физическая Уэнсдей вскидывает подбородок. Голос резче бритвы. Боится услышать имя? — Несчастной является Синклер, — тепло отзывается астральная Уэнсдей. — Но в твоем мире ее, наверное, еще не довели до ручки. Или ты до нее.       Физическая Уэнсдей вспыхивает. Щеки заливает предательский румянец, словно кто-то плеснул ей в лицо ведром пунцовой краски. Она пытается скрыть смущение — безуспешно.       Астральная Уэнсдей растягивает губы в улыбке — одновременно ироничной, и поразительно нежной. — Энид… — выдыхает физическая Уэнсдей. Голос — тихий стон. — Да, Энид, — эхом отзывается астральная, и этот звук наполнен любовью, которой здесь быть не должно. — Моя слабость, мой крах… и моя бесконечная сила. Мой личный персональный апокалипсис.       Физическая Уэнсдей сжимает кулаки так, что костяшки белеют. В глазах — лихорадочный блеск непролитых слез. Она не хочет признавать очевидное, но астральная версия смотрит ей прямо в душу. Слишком пристально. — Убирайся, — рычит она. В голосе — истерика, которой не может быть. Хватает нож — тот самый, которым чертила дурацкий защитный круг. Рука дрожит, но Уэнсдей давит в себе сомнения.       Режет ладонь. Кровь багровым цветком распускается на бледной коже, капает на пыльный пол.       Астральная Уэнсдей начинает растворяться. Ее очертания становятся призрачными, прозрачными. Словно она — дым, ускользающий сквозь пальцы. — Понаберут всяких самозванок, — бормочет физическая Уэнсдей, цедя слова сквозь зубы. Сарказм. Маска. Но даже она не может скрыть боль, разрывающую ее изнутри. Все валится из рук, и это её порядком раздражает.       В следующее мгновение Уэнсдей словно провалилась в кошмарный сон, сотканный из обрывков воспоминаний и дурных предчувствий. Она стояла перед домом Аддамс, но что-то было не так.       Знакомые очертания стали какими-то размытыми, выцветшими, словно их нарисовал сумасшедший художник, страдающий дальтонизмом. Дежавю? Скорее, дурной анекдот, затянувшийся на долгие годы. И вот — она сама. Но какая-то… альтернативная. Уэнсдей, словно сошедшая со страниц дешевого фанфика. — О, моя очередная версия из другого измерения, — констатирует другая физическая версия, и в голосе столько апатии, что кажется, она вот-вот рухнет на пол и уснет там, где стоит. Под глазами залегли огромные темные мешки, словно там поселились панды-наркоманки, а на руках размазаны следы зеленой гуаши и, кажется, чего-то липкого и подозрительного. — Сколько тебе? — Эм… шестнадцать. А… тебе? — робко спрашивает астральная Уэнсдей, сжимая в руках потрепанный томик Эдгара По, словно это талисман, способный защитить ее от надвигающегося безумия.       Шестнадцать лет — это так давно… целая вечность, наполненная недосыпом, подгузниками, литрами кофе и бесконечным чувством вины за то, что не можешь дать своим детям достаточно внимания. — Двадцать два, — с надрывом выдыхает физическая. Кажется, еще секунда, и она разрыдается, как какая-нибудь глупая диснеевская принцесса. Но нет, Аддамсы не плачут. Они мстят. Или, в крайнем случае, придумывают новые пытки для своих врагов. — Какая-то ты… странная, — констатирует молодая астральная версия, оглядывая ее с любопытством. В ее взгляде читается смесь страха и отвращения.       Ну да, конечно. Она-то еще не знает, что такое пять орущих спиногрызов, которые считают ее личным аттракционом и знают все ее слабые места. Она не знает, каково это — жить в постоянном страхе, что кто-то из них съест твой любимый кактус. — Пожила бы с моей кодлой, не так бы запела, — огрызается Уэнсдей-мама. — Но, спойлер, материнство — это такое себе удовольствие. Хотя, знаете ли, кормление волчат — это не настолько омерзительно, как могло бы быть. В конце концов, ты всегда можешь притвориться, что это кормление летучих мышей. — Нет, спасибо, мне такое не светит, — гордо заявляет астральная, поправляя воротник черного платья. Идеально выглаженного, между прочим. А что, если светит? И от этой мысли по спине пробегает леденящий холодок, словно ее коснулась рука самой Смерти. — Ну-ну, ты уже с кем-то проклята, — хмыкает Уэнсдей-мать, втягивая в себя запах детской присыпки, который, кажется, въелся в нее намертво и уже никогда не оставит ее в покое. И в ее голосе звучит зловещее предвкушение. «Проклята» — это звучит многообещающе… мрачно. Это звучит как билет в один конец в ад материнства. — Я проклята с Энид Синклер, — с гордостью заявляет астральная Уэнсдей, и щеки покрываются легким румянцем. Да, это звучит, как приговор… но чертовски приятно. Это звучит как обещание вечной любви и вечного безумия.       Внезапно в гостиную, спотыкаясь, вваливается Энид. На ногах — разные носки (один полосатый, другой в горошек, и оба с дырками на пятках), вытянутая, заблёванная майка с глупой надписью «I <3 единорогов» (которую, кажется, уже никто не стирал несколько недель), а волосы собраны в небрежный пучок, из которого то и дело выбиваются пряди, словно у нее на голове взорвалась бомба. Видно, что еще чуть-чуть, и ее прорвет на волчий вой отчаяния. — Я… больше… не… могу, — выдавливает она, цепляясь за спинку дивана, словно за спасательный круг. — Уэнсдей, я устала. Сделай что-нибудь. Ну пожалуйста. — А я, по-твоему, в отпуске на Багамах загораю, пока ты тут вкалываешь? — огрызается физическая Уэнсдей, впрочем, в ее голосе слышится скорее нежность, чем раздражение. — Вместе зачали, вместе и расхлебываем, дорогуша. Хочешь отдохнуть? Раздай всем успокоительное и выпей сама. Или предложи им поиграть в игру «Найди маму». Они будут заняты какое-то время… пока не начнут драться из-за того, кто первым тебя найдет. — Застрели меня, — простонала Синклер, отчаянно хватаясь за голову. — Или обрати в зомби. Хоть какая-то перемена! Зомби хотя бы не надо менять подгузники. — Погоди, погоди… — бормочет астральная Уэнсдей, в шоке глядя на эту сцену хаоса. — Ты… и Энид… Что…? Вы… сделали ЭТО пять раз?! — Ага, мы, и теперь у нас их пятеро, — подтверждает физическая Уэнсдей с каменным лицом. — Чертовы оборотни… И, кажется, скоро будет еще больше. Потому что, как ты знаешь, беременность оборотней — это совсем другое. Это тебе не цветочки нюхать. — Очередная твоя астральная версия? — зевая, интересуется Энид, глядя на шестнадцатилетнюю Уэнсдей. — Надеюсь, она знает, как делать массаж спины. Или хотя бы умеет варить приличный кофе. — Да. Может, тебе кофе сделать? — с тихой тревогой предлагает Уэнсдей-мама, понимая, что Энид находится на грани нервного срыва. — Сделай лучше несколько копий меня, чтоб они с ними возились, а я поспала, — простонала Энид, закрывая глаза. — И можно, чтобы эти копии молчали, ну или пели колыбельные голосом Леди Гаги… или хотя бы завывали по-волчьи. — А… а как это? — тупо хлопает глазами астральная Уэнсдей. Неужели будущее может быть настолько… безумным? И как она вообще докатилась до такой жизни? — Каком кверху, — отрезает физическая Уэнсдей и поднимается с дивана. Движения ее кажутся немного скованными, словно она только что выбралась из могилы.       Если присмотреться… то на ней нет живого места. Не выспалась, измотана, но в глазах — все то же фирменное аддамсовское безумие. И еще — какая-то нежность, когда она смотрит на Энид. Нежность, смешанная с тихой обреченностью. — Да, да, у нас вторая партия. Не спрашивай, откуда, — устало отмахивается Уэнсдей, и, прихрамывая, берет трость. Ей бы сейчас в гроб… то есть, в постель, но надо варить кофе для своей вечно сонной волчицы. Зато не скучно. — Слушай, куда бы ты там ни направлялась, другая Уэнсдей, — зевая, бормочет Энид, — лучше иди. У нас тут и без тебя дурдом «Солнышко». Проваливай в свою реальность, где тебе не надо менять подгузники и успокаивать волчат. И захвати с собой немного тишины, ладно?       И тут с верхнего этажа раздается истошный детский плач. Не один. Их сразу пятеро. — АААААААААААААААААААА!       Кажется, апокалипсис наступил. И он пахнет детской присыпкой, молочной смесью и отчаянием.

***

      Новый мир встретил ее не просто темнотой, а обволакивающей, всепоглощающей тьмой, словно ее насильно окунули в чернильную бездну, где нет ни света, ни надежды. И холодом — пронизывающим, колючим, который пробирал до самых костей, заставляя зуб на зуб не попадать.              Или это только казалось на фоне разливающегося по венам адреналина, вызванного внезапным перемещением между реальностями? Она оглянулась, отчаянно пытаясь нащупать хоть какие-то ориентиры в этой пугающей пустоте, и увидела… ее. Очередную версию самой себя.       Но эта Уэнсдей… была другой. До жути странной, словно ее вытащили из какого-то безумного кроссовера «Семейки Аддамс» и «Лиги Справедливости», где кто-то явно перепутал дозировки мрачности и стероидов.       Во-первых, рост. Эта Уэнсдей возвышалась над ней, как готическая колокольня, отбрасывая на нее длинную, зловещую тень. Во-вторых, телосложение. Она была не просто спортивной, а словно высеченной из мрамора Аполлоном, увлекающимся пауэрлифтингом, и при этом не забывающим о регулярных тренировках на выносливость. И, в-третьих… Прямо сейчас эта версия держала штангу весом двести пятьдесят килограммов правой рукой, слегка покачивая ею в такт музыке, доносившейся из наушников, а левой, с невозмутимым видом, решала какое-то невероятно сложное уравнение на гигантской доске, исписанной хаотичным набором символов и формул. Гений-качок, да еще и меломан, что тут скажешь. Просто комбо. — Привет, — рискнула Уэнсдей-путешественница, чувствуя себя неловко и совершенно беспомощно в этой абсурдной ситуации. Ей хотелось закатить глаза и съязвить что-нибудь остроумное, но страх сковал ее, словно ледяные оковы.       Однако хозяйка этой альтернативной вселенной даже не удостоила ее взглядом. Словно перед ней стоял не человек, а назойливая мошка, не заслуживающая ни малейшего внимания. — Она тебя не увидит, — раздался откуда-то из полумрака глубокий, бархатистый голос, словно шелест старых страниц. И тут из тени, словно материализовавшись из ниоткуда, вышел он. Седовласый мужчина, от которого веяло такой древней энергией, что казалось, он лично присутствовал при сотворении мира и даже помогал Богу в особо сложных моментах. Эта энергия была такой… трудно описуемой, словно смесь пыли веков, мудрости, легкого налета безумия и аромата старого чая. — Слишком сосредоточена. Мисс Аддамс не любит, когда ее отвлекают. Особенно, когда она пытается совместить приятное с полезным. — А ты, значит, видишь? — недоверчиво прищурилась Уэнсдей-путешественница, пытаясь понять, кто этот старик и что вообще здесь происходит. Его глаза казались бездонными колодцами, полными тайн и секретов. — Вижу, и даже понимаю, что ты экстрасенс-новичок, — усмехнулся Альфред, и в его глазах мелькнуло что-то вроде снисходительного сочувствия, как к потерявшемуся котенку. — Знаешь хоть, как домой вернуться? Или думала, что мультивселенная — это диснеевский парк развлечений с бесплатными аттракционами? — Ну… — начала она, чувствуя, как уверенность, это единственное, что держало ее на плаву, тает, словно мороженое на палящем солнце. И внезапно поняла, что понятия не имеет, как вернуться. И осознание этого факта окатило ее волной паники. — Так я и думал, — Альфред вздохнул, словно разочарованный учитель, увидевший двойку в контрольной работе ученика, подававшего большие надежды. — Могу вернуть тебя в твое тело, если, конечно, ты не против. Но это будет стоить тебе небольшого одолжения. Шучу, шучу. Кстати, меня зовут Альфред. — Почему… ты помогаешь мне? — с подозрением спросила Уэнсдей. Что-то здесь было не так. Слишком просто. Слишком бескорыстно. — Я тот, кто везде. Я тот, кто должен, — загадочно ответил Альфред, и его губы тронула легкая, едва заметная улыбка. — Не спрашивай. Просто прими это как данность. Некоторые вещи лучше не знать.

БАБАХ!

      Внезапно Уэнсдей, ну, которая из этого мира, которая сейчас решала какое-то невероятно сложное уравнение и при этом держала тяжеленную штангу, с нечеловеческой силой швырнула эту самую штангу на пол, так, что содрогнулись стены и задрожала люстра под потолком. И обернулась. В ее взгляде читалась такая ярость, что можно было поджарить яичницу, сварить кофе и даже запустить ракету в космос. — АЛЬФРЕД, БЛЯТЬ! СКОЛЬКО РАЗ ТЕБЯ ПРОСИЛА! НЕ ПОДКРАДЫВАЙСЯ КО МНЕ, КОГДА Я ЗАНИМАЮСЬ! — прорычала она, и злобно, с такой силой, что ее чуть не сдуло с ног, прошла прямо сквозь другую свою версию, которая все еще стояла в оцепенении, не в силах вымолвить ни слова. При этом, кажется, даже не заметила ее. Словно она была призраком, существующим вне ее поля зрения. — Простите, мисс Аддамс, — виновато пробормотал Альфред, потупив взгляд, словно провинившийся школьник. — Может быть, я могу вам чем-то помочь? Может, вам нужно пропылесосить? Или, может быть, вам стоит выпить чего-нибудь успокоительного? — Можешь! Можешь! СЪЕБИ НАХУЙ АЛЬФРЕД! — прорычала она, сверля его взглядом, полным ненависти и жгучего желания придушить его голыми руками. — И больше никогда не появляйся в моем поле зрения! — Как-то резковато она с тобой, — пробормотала Уэнсдей-путешественница, окончательно запутавшись в происходящем. Этот мир становился все более и более странным с каждой секундой. — Она сейчас испытывает стресс из-за… впрочем, это не столь важно. Работа над важным проектом, понимаете ли, — Альфред махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Возвращаешься домой? Или хочешь остаться здесь и посмотреть, как она тренируется? Боюсь, это зрелище не для слабонервных. — Да, спасибо вам, — поспешила ответить Уэнсдей, чувствуя, как ноги начинают подкашиваться от всего этого безумия. Ее мозг отказывался воспринимать происходящее.

ЩЁЛК

      Яркий, ослепительный свет озарил ее глаза, заставив зажмуриться и вскрикнуть. Мгновение — и она уже в своем сознании. В своем теле. В своей реальности. Поразительно. И немного… разочаровывающе. Словно ей показали вкусный, но недоступный десерт.

***

      Солнце, словно наглый папарацци, нагло заглядывало в окно, намекая на то, что как минимум обед давно прошел. Даже в самом апокалиптичном сценарии, даже если Синклер пережила внезапную трансформацию в ленивца, она должна была проснуться хотя бы час назад.       Уэнсдей чувствовала себя паршиво. Словно ее выжали как лимон и выкинули под дождь. Она попыталась встать и едва не рухнула обратно на кровать, удержавшись лишь чудом, ценой невероятных усилий. Тяжесть собственного тела ощущалась как бетонная плита, придавленная к земле. Но ее воля… О, воля у Аддамс крепче арматуры.       Превозмогая головокружение и тошноту, она доковыляла до двери, распахнула ее, словно врата в преисподнюю, и поплелась вниз, в гостиную. И… никого. Пустота. Чертова пустота. Где эта радужная катастрофа, которая обычно носится по дому, разнося запах лаванды и позитива? Где ее личный источник солнечной энергии? Бред какой-то. Однако… Внезапно чьи-то сильные руки сомкнулись на ее талии, обнимая сзади. Хватка была жесткой, собственнической, словно предупреждение. Настойчивый, терпкий запах Альфы ударил в нос, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Это Энид. И она явно не в настроении устраивать милые обнимашки. — Доброе утро, — попыталась сделать свой голос как можно более нежным и невинным Уэнсдей. Получилось хрипло и неуверенно, как у заядлого курильщика, пытающегося изобразить ангела. — Где ты была? — прозвучал вкрадчивый, низкий голос Синклер. В нем не было ни капли нежности, только сталь и лед. — Г-гуляла, — пролепетала Аддамс, чувствуя себя пойманной с поличным. — С пяти утра? — уточнила Энид, и в ее голосе послышалась угроза. — Ну… это сложный вопрос, требующий многочасовых объяснений и пространных философских рассуждений, — попыталась выкрутиться Уэнсдей, понимая, что попала в ловушку. И сейчас ее ждет не самый приятный разговор. А может, и что-то похуже.       Энид молчит. Не давит, не требует объяснений, не устраивает допрос с пристрастием. Просто ее руки сжимаются чуть сильнее, обнимая Уэнсдей, словно стараясь впитать в себя ее усталость, ее страхи, ее секреты. Она не требует ответов. Она просто хочет, чтобы Уэнсдей знала: она здесь. Она есть. И будет всегда. Ее личный маяк во тьме. — Ты знаешь, что можешь рассказать мне все, — шепчет Энид, касаясь губами ее виска. Ее голос звучит тихо, почти неслышно, но в каждом слове чувствуется непоколебимая уверенность. Уверенность в их связи, в их любви, в их будущем. — Я здесь. Всегда. Твоя верная Синклер.       Уэнсдей едва заметно кивает, чувствуя, как предательский румянец заливает ее щеки. Смущение, этот чуждый ей зверь, робко выползает из своей норы. Она знает, что Энид права. Знала всегда. Ей не стоило ничего скрывать. Но она также знает, что ее астральные путешествия, ее игры с мультивселенной — это нечто, что она должна освоить сама. Это ее личная битва с демонами, ее попытка найти свое место в этом безумном мире. Ее гребанный выбор. И она не хочет тянуть Энид в этот омут. — Я знаю, — говорит она, отводя взгляд. Ее голос звучит робко, почти испуганно. — Спасибо. За то, что ты есть.       Энид отстраняется, заглядывая ей в глаза. Ее радужные, как летнее небо, глаза светятся теплом и пониманием. Она видит, что Уэнсдей что-то скрывает, чувствует ее внутреннюю борьбу, но знает, что сейчас не время давить. Она доверяет ей. Безоговорочно. И это — самое главное. Доверие, которое они строили годами, по кирпичику, выкладывая его из нежности, заботы и редких, но ценных моментов уязвимости. — Ты выглядишь усталой, — говорит Энид, и ее голос становится мягким, как пушистое облако. — Пойдем, я приготовлю тебе завтрак. Блинчики с черничным вареньем. Твое любимое лекарство от хандры. — Я могу сама, — пытается возразить Уэнсдей, упрямо поджимая губы. Гордость, что с нее взять.       Но Энид уже тянет ее за собой, прижимаясь плечом к плечу. — Знаю, что можешь, — отвечает Энид, и ее улыбка становится шире и озорнее. — Но иногда быть уязвимой — это нормально. Это даже… приятно. Позволь о тебе позаботиться.       Уэнсдей смотрит на нее, и ее глаза, обычно холодные и бесстрастные, блестят от непролитых слез. Она знает, что Энид права. Чертовка права. И сдается. Позволяет себе быть слабой. Позволяет себе просто быть любимой. И это оказывается самым трудным и самым прекрасным испытанием в ее жизни.       Энид бережно повела Уэнсдей на кухню, крепко сжимая ее прохладную ладонь, словно опасаясь, что та, словно заблудшая тень, вновь ускользнет в лабиринты мультивселенной, оставив ее одну в этом безумном мире.       Кухня встретила их уютным теплом и ароматами свежеиспеченного хлеба, щедро сдобренного корицей, и бодрящего, горьковатого кофе, на мгновение прогоняя серую пелену тягостных мыслей, омрачавших сознание Уэнсдей. Она благодарно выдохнула, ощущая, как знакомый запах лаванды, исходящий от Энид, обволакивает ее, словно защитный кокон.       Опускаясь на стул, Уэнсдей отметила, что даже самые простые движения даются с трудом. В каждом ее жесте, замедленном и осторожном, читалась изнуряющая усталость, но в уголках губ, обычно сжатых в тонкую линию, сквозило еле заметное облегчение от целительной близости Энид.       Энид принялась готовить завтрак, ее движения были легкими и уверенными, как у опытного дирижера, искусно управляющего оркестром кастрюль и сковородок.       В ее действиях, полных нежности и заботы, чувствовалось искреннее желание накормить не только измученное тело, но и истерзанную душу Уэнсдей, вернуть ей силы и вдохнуть жизнь в уставшие глаза. — Тебе нужно поесть, — сказала она, ее голос звучал мягко, словно шелест осенних листьев, но в нем чувствовалась стальная нотка материнской настойчивости. — Ты истощена. Твоя энергия на нуле. Ты светишься, как дохлая лампочка.       Уэнсдей подняла на нее благодарный взгляд, в котором плескалась тихая грусть. Зелень глаз Энид, яркая и живая, казалась оазисом надежды в ее бесцветном, монохромном мире.       Ее астральные путешествия, эти опасные игры с реальностью, словно кровожадные вампиры, высасывали из нее все жизненные силы, оставляя лишь пустую, безвольную оболочку, неспособную даже на сарказм. — Я знаю, — тихо ответила она, опуская взгляд на свои сложенные на столе руки. — Но иногда… иногда я не могу остановиться. Словно меня тянет туда какая-то неведомая, темная сила, обещающая новые знания и открытия.       Энид замерла, отложив в сторону нож, которым ловко нарезала фрукты для салата. Ее взгляд, обычно лучистый и веселый, был полон глубокого беспокойства и сочувствующего понимания. Она видела, как Уэнсдей разрывается между долгом и желанием, между реальностью и призрачными мечтами, и боялась, что эта изнурительная борьба сломает даже такую сильную и волевую личность, как Уэнсдей. — Не держи все в себе, — серьезно произнесла она, подходя ближе и опускаясь на корточки рядом с ее стулом, чтобы быть на одном уровне с ней. — Я рядом. Всегда. Ты можешь мне рассказать. Всё. Даже самые темные свои секреты. Я обещаю не осуждать.       Уэнсдей покачала головой, смущенно отводя взгляд в сторону. — Я знаю, — пробормотала она, и ее голос почти утонул в тишине кухни. — Но это моя личная борьба. Моя ответственность. Не хочу, чтобы ты переживала из-за моих проблем. Ты и так слишком много на себя берешь.       Энид кивнула, уважая ее выбор и понимая потребность Уэнсдей в одиночестве. Она знала, что не сможет заставить ее раскрыться, но отчаянно хотела донести до нее, что она не одна в этом мире, и что всегда может рассчитывать на ее поддержку. — Я понимаю, — мягко сказала она, поднимаясь и возвращаясь к плите. — Но помни, что ты не одна. Никогда не была и никогда не будешь. Я всегда буду рядом, даже если ты будешь молчать. Даже если ты будешь меня ненавидеть.       Во время завтрака они почти не разговаривали. Тишина в кухне была наполнена неловкостью, но также и ощутимым теплом, и глубоким, почти телепатическим взаимопониманием. Уэнсдей медленно ела приготовленные Энид блинчики с черничным вареньем, чувствуя, как нежная забота любимой постепенно возвращает ее к жизни, наполняя ее истощенное тело новыми силами.       Закончив есть, она несмело положила свою прохладную ладонь поверх теплой руки Энид, покоившейся на столе. Этот простой жест, лишенный слов, стал символом их неразрывной связи, их безусловной любви, их непоколебимой и, возможно, единственной в этом жестоком мире поддержки. — Спасибо, — тихо произнесла Уэнсдей, и в ее голосе, обычно лишенном эмоций, прозвучала искренняя, почти детская благодарность. — За все, что ты для меня делаешь. Я не знаю, что бы я без тебя делала.       Энид одарила ее лучезарной улыбкой, от которой, казалось, в кухне стало светлее и теплее, а на душе у Уэнсдей растаял лед. — Всегда, — ответила она, нежно сжимая ее ладонь. — Я всегда буду рядом, что бы ни случилось. Ты навсегда моя Аддамс. Помни это.       Впервые за долгое время Уэнсдей почувствовала прилив сил и энергии. Тело все еще ныло от усталости, а в голове кружились обрывки воспоминаний о пережитых в других реальностях приключениях, но душа наполнялась теплом и надеждой на светлое будущее. Решительно встав из-за стола, она вперила в Энид свой пристальный, завораживающий взгляд. — Я люблю тебя, — твердо произнесла она, и в ее голосе звучала неприкрытая страсть. — И я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя. От всего зла в этом мире. Даже если для этого мне придется пожертвовать собой.       В глазах Энид, сияющих как изумруды, заблестели слезы. — Я знаю, — прошептала она, и ее голос дрогнул от переполнявших ее эмоций. — И я тебя люблю, Уэнсдей. Больше жизни.

***

      Они шли по ночному городу, и каждый шаг казался отдельным кадром, который хотелось сохранить в памяти навсегда. Рекламные щиты плевали кислотными красками в ночное небо, а фонари, словно пьяные светлячки, спотыкались о тротуар, рисуя причудливые тени.       Неповторимое ощущение — будто мир сбавил обороты, оставив их наедине в этом мерцающем пространстве. Легкий ветерок трепал волосы, принося с собой запах мокрого асфальта и бензина, словно шептал, что даже в этом бетонном лабиринте возможно чудо.       Ночь укрывала их, как старый плащ, позволяя сбросить маски и обнажить истинные чувства. Уэнсдей, верная своему мрачному кодексу, утонула в гигантской черной футболке, скрывающей линии фигуры, но не способной спрятать внутреннюю уверенность.       Черные джинсы и грубые ботинки дополняли образ неприступной крепости. Она словно бросала миру вызов: «Прими меня такой, какая есть, или отвернись».       Энид, напротив, сияла, как бенгальский огонь. Красная футболка с оскалом черного волка казалась отражением её внутренней силы, а потертые джинсы и яркие кроссовки подчеркивали юношеский задор.       Их дуэт выглядел вызывающе, но плевать на мнение прохожих — сейчас существовали только они. Их руки, сплетенные в замок, были единственным якорем в этом хаотичном мире.       Синклер, вытянувшаяся на свои сто семьдесят один сантиметр, казалась еще более уверенной в себе. Этот рост словно подчеркивал её лидерские задатки, выдавая в ней ту, кто принимает решения. Именно она предложила эту ночную вылазку. Аддамс, едва прибавившая в росте, казалась рядом с Энид совсем крошечной, но это лишь добавляло ей шарма.       Она была все такой же важной, такой же острой на язык, такой же незаменимой. И хотя Уэнсдей порой раздражало, что Энид выше её, она не могла не признать, что этот контраст лишь усиливает притяжение. — Знаешь, мне кажется, надо свернуть к круглосуточному, — сказала Энид, доставая телефон и сверяясь с картой. В её голосе звучала забота, скрытая под маской легкомыслия. — Зачем? — Уэнсдей нахмурилась, привыкшая контролировать ситуацию. — Ну, как зачем? Жажда скоро даст о себе знать, — Энид подмигнула. — Я бы взяла полторашку.       Сначала Уэнсдей непонимающе моргнула, но потом её щеки вспыхнули, и она тоже рассмеялась. Этот смех, тихий и сдержанный, но такой искренний, был её личной наградой для Энид. — Я знала, что эта шутка тебя зацепит, — Энид лучезарно улыбнулась. — Кстати, как там… внизу?       Уэнсдей бросила на неё испепеляющий взгляд, но в нем не было настоящей злости, лишь тень раздражения. — Прости… шутки про рост — это так низко, — Энид притворно вздохнула. — Но ты выше этого, правда?       Видя, как Энид давится от смеха, Уэнсдей не смогла сдержать улыбку. Да, она не поддавалась на провокации своей Альфы, но в её исполнении это звучало почти не обидно. — Всегда можно найти способ укоротить кого-нибудь, — парировала Уэнсдей, и в её голосе прозвучала угроза, приправленная иронией.       Энид не обиделась, не испугалась. Ей было просто смешно. Она знала: Уэнсдей любит её, пусть и своеобразной любовью. — Ладно, если серьезно, нам и правда нужен этот магазин, — сказала Энид, возвращаясь к теме. — Если ты устанешь, мы всегда можем вызвать Ларча. — Я скажу, когда устану, — ответила Уэнсдей, и в её голосе было столько доверия, что Энид невольно улыбнулась. — Хорошо, — просто сказала Энид, вкладывая в это слово всю свою любовь и заботу.       Эта ночная прогулка стала для них чем-то гораздо большим, чем просто вылазкой в город. Это был момент, когда можно быть собой, смеяться над глупыми шутками, подкалывать друг друга и чувствовать себя одним целым.       Ночной город был свидетелем их маленького счастья. И хотя они знали, что завтра все вернется на круги своя, эта ночь останется в их памяти навсегда.       Энид и Уэнсдей шли дальше, их руки переплетены, словно корни деревьев, проросших сквозь асфальт. Мир вокруг них жил своей жизнью: машины ревели, прохожие кричали, а откуда-то доносились обрывки музыки. Но все это отступало на второй план. Они были в своем собственном пузыре, где не было места ничему, кроме них самих.       Ночь была прохладной, но тепло их рук согревало лучше любого кашемира. Фонари рисовали на их лицах причудливые маски, словно подсвечивая актеров на сцене. Легкий ветерок, пахнущий свободой и приключениями, шептал им: «Вы вместе, и это — главное». — Знаешь, — вдруг сказала Энид, останавливаясь и поворачиваясь к Уэнсдей. В её голосе звучала искренность, смешанная с легкой грустью. — Я обожаю такие ночи. Когда мы просто идем, и ни о чем не думаем.       Уэнсдей остановилась рядом. В свете фонаря её глаза казались бездонными колодцами, и на мгновение она показалась Энид такой беззащитной, что та чуть не задохнулась от нежности.       Уэнсдей не ответила сразу, но её губы дрогнули в едва заметной улыбке — той самой, от которой у Энид каждый раз сбивалось дыхание. — Да, это… неплохо, — наконец произнесла она. В этом коротком слове скрывалось всё: доверие, тепло, любовь, сложенные под бронёй привычного сарказма.       Энид улыбнулась, и сделала шаг навстречу. — Знаешь, — Энид говорила тихо, словно боялась разрушить эту хрупкую идиллию. — Я иногда замечаю, как ты комплексуешь из-за роста.       Уэнсдей напряглась, но не отстранилась. — Ну… — пробормотала она, опуская взгляд. — Уэнс, — Энид коснулась её щеки, словно легонько гладила крыло бабочки. — Для меня это не имеет значения. Вообще. Ты — это не сантиметры, килограммы или пропорции. Ты — это твой ум, твой юмор, твоя сила воли. Ты — это ты. И я люблю тебя такой.       Уэнсдей молчала, зачарованно глядя в глаза Энид. Она не ожидала услышать это, но каждое слово звучало так искренне, что не поверить было невозможно. — С… спасибо, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я… тоже тебя люблю. За то, что ты есть. И… за то, что ты рядом.       Энид нежно поцеловала её. Поцелуй был тихим, как шепот, но в нем было все: любовь, преданность, обещание. — Всегда, — прошептала Энид, отрываясь от её губ. — Я всегда буду рядом.       Этот момент длился вечность. Все, что имело значение, было здесь, сейчас, между ними.       Затем последовал поцелуй. Их языки переплелись в танце, в котором не было ведущего и ведомого, лишь общая мелодия страсти и нежности. Уэнсдей, конечно, попыталась было взять инициативу в свои руки, но Энид отбила эту атаку с легкостью профессионала.       Разорвав поцелуй, Уэнсдей с трудом вдохнула воздух. — Пойдем? — спросила Энид, в её голосе снова заиграли озорные нотки. — Нам еще до магазина топать, помнишь? — Помню, — улыбнулась Уэнсдей, и от этой редкой, настоящей улыбки у Энид перехватило дыхание.       Снова взявшись за руки, они продолжили свой путь. Шаги стали легче, а настроение — приподнятым. Ночь обнимала их, как верный друг, и каждый звук, каждый запах, каждый отблеск света казался частью их личной сказки.       Они шли, не думая о будущем, наслаждаясь настоящим моментом, когда есть только они двое, их сплетенные руки и общая дорога, уходящая в темноту. И это было все, что имело значение.