Хмурый наёмник, пиздливый наёмник

Пиздливого говнюка Брок впервые встречает в Монтеррее. Солнце плавит его кости, влажный и жаркий летний воздух вязнет в лёгких, тактический костюм противно липнет к груди и бёдрам, а яйца, блядь, по всем ощущениям на промежуточной стадии между сваренными всмятку и вкрутую. Едва зажившие ожоговые шрамы мокнут и зудят под маской, и если бы не обещанные картелем большие бабки за шкуру приторговывающего инопланетными пушками Рохаса, он бы даже не пошевелился в сторону мексиканской границы в ёбаном июне. Парни, которых здесь удаётся набрать, и в подмётки не годятся бойцам из Страйка, они неопытные щенки, агрессивные и горячие, но Брок уверен, что их скромных умений хватит, чтобы пошуметь на славу и оттянуть внимание на себя, пока он будет подбираться к объекту. Грёбаная боль, как фантомная, так и реальная, сплетаются в тянущий жгучий клубок, пытаясь его прикончить каждый блядский день новой жалкой жизни, сколько бы Брок не глушил её наркотой. Возможно, он давно поехал крышей, но какого хуя его должно это хоть сколько-нибудь волновать? Брок выжидает пару недель, собирая данные об особняке, охраняемую территорию которого Рохас не покидает месяцами, следит за его людьми, чтобы понять, в какое время суток и по каким дням недели их внутри бывает меньше всего, и, только составив пошаговый план для подручного пушечного мяса, решается на штурм. И всё идёт удивительно гладко, учитывая вводные данные и откровенно херовое прикрытие, пока в башку объекта ровно по центру лба, между двух глубоких горизонтальных складок морщин не входит пуля. Клоун в вызывающем чёрно-красном костюме (это что, блядь, катаны у него за спиной?) держит его на мушке, Брок даже не слышит, как он подбирается к нему так близко, и его выстрел, нацеленный засранцу между глаз, отчего-то смазывается, задевая широкое мускулистое плечо. — Ауч, — шипит эта сволочь, тыча указательным пальцем прямо в пулевое, Брок морщится, это даже выглядит крайне болезненно, — ты продырявил мой парадный костюм. Они замирают, как два идиота посреди спальни Рохаса в паре шагов от его остывающего тела, как два тигра, не поделившие добычу и готовые к очередному прыжку, у Брока даже почти привстаёт от накатившего адреналина, и это охуенное чувство — от преследующей по пятам боли и колёс, которые он жрёт горстями, хрен давно не реагирует на внешние раздражители. — Слушай, сладкие щёчки, — голос у ряженого ублюдка в маске смешливый, говорит он быстро, Брок слова вставить не успевает, — давай не будем мешать друг другу срубить немного баблишка. Твоя башка мне ни к чему, а вот за него отстегнули увесистый мешочек чеканных монет. — Язык, ухо и палец с печаткой, — немного подумав, отвечает Брок. Он не прочь пристрелить придурка на месте, но не думает, что тот дастся легко, а лезть против мутанта (языкастый хрен определённо мутант, дырка в плече зарастает, сука, прямо на глазах) без подготовки может только совсем поехавший. — Забились. Знал, что мы поладим, — чёрно-красный клоун поднимает вверх большой палец и убирает пушку в набедренную кобуру, доставая из-за плеча одну из катан. — Тебе помочь, конфетка, или отрежешь сам? — Иди на хуй, — моментально отзывается Брок и тянется к закреплённому на разгрузке армейскому ножу. — Звучит охуительно заманчиво, но я сегодня чертовски спешу, — не остаётся в долгу пиздливый говнюк, единым выверенным движение чисто снимая голову Рохаса. — Давай назначим свидание на другой день. — Предпочёл бы тебя больше никогда не видеть, — хмыкает Брок, убирая отсечённый толстый палец в один из подсумков, и едва успевает поймать переброшенные ему левое ухо и не закостеневший ещё, скользкий от крови язык. — Бывай, конфетка, — салютует ему засранец, затолкав отрубленную башку в дорогущую шёлковую наволочку, как в мешок. — Ещё свидимся. Брок очень надеется, что этого никогда, блядь, не произойдёт. Конечно, он, сука, ошибается.

***

Залечь на дно удаётся в Лагосе, ёбаный осенний сезон дождей наполняет воздух тяжёлой, густой влагой, а шрамы начинают ныть совсем как в самом начале, когда новая кожа только нарастала и стягивалась в уродливые красные рубцы. Брок плохо спит по ночам, проваливаясь в липкую поверхностную дремоту, берётся за совсем уж сомнительные заказы, повышая свою узнаваемость среди наёмников, и изредка, когда становится совсем невмоготу, трахает дешёвых шлюх, не снимая маски и едва приспустив штаны с бёдер. Его раздражают их жалостливо-брезгливые взгляды, каждая вторая сучка смотрит на него с таким гонором, словно считает себя в чём-то лучше и удачливее, но он то, блядь, не сосёт за жалкие пару десятков зелёных нигерийские члены каждый день. К зиме Брок перебирается из той дыры в трущобах, где временно кантовался, в район получше, в его новой крошечной конуре есть даже горячая вода и более-менее удобный диван, после сна на котором почти не болит спина. О пиздливом говнюке в чёрно-красном костюме он не вспоминает ровно до того момента, как обнаруживает его среди ночи на своём подоконнике, тот ловко, словно игрушечную убирает поставленную Броком растяжку и прислоняется к деревянной поверхности твёрдым бедром. — На тебя в даркнете висит активный заказ, сладкие щёчки. — Сколько предлагают? — Брок медленно, с показной ленцой тянется за оставленной на круглом столике перед диваном пушкой, понимая, что приди Дэдпул (да, он, блядь, после Мексики навёл справки и теперь знает кое-что об этом засранце) по его душу, он хрипел бы тут в луже собственной крови, а не вёл светскую беседу. — Меньше, чем ты стоишь, — он пытается в пантомиме изобразить количество нулей, хмыкает и трясёт прозрачным пластиковым пакетом, который хер знает где прятал до этого момента. — Я принёс джолоф и суйя, надеюсь, ты не грёбаный вегетарианец, иначе мне правда придётся тебя прикончить. — Ненавижу сраный рис, — Брок тянет губы шире, как будто его рот и без того не застыл навсегда в едкой оплавленной усмешке, поднимается с дивана, поправляя трусы (он вообще-то собирался спать, да и в целом похуй, красоваться тут не перед кем), и машет в сторону низкого маленького холодильника, — пойдёт под пиво. Когда он возвращается на место с парой холодных бутылок Гиннесса, Дэдпул уже ест, закатав маску, и в свете одинокой тусклой лампочки Брок может разглядеть его обнажившиеся подбородок, щёки и рот, покрытые шероховатой на вид, изъязвлённой розовой кожей. Он молча присоединяется, меняя бутылку пива на свою порцию, и так же молча принимается за еду. Рис оказывается ещё тёплым, пряным и сытным, острое мясо оставляет во рту послевкусие чили и арахисового порошка, и холодное пиво приходится как нельзя кстати, смывая с языка специи и соль. — Чо, по-дружески вздрочнём? — спрашивает Дэдпул и, сняв перчатки, кладёт широкую мозолистую ладонь ему на пах. Через тонкую ткань хлопковых трусов тяжёлая мужская рука ощущается горячо до мурашек, остро, член моментально твердеет, показываясь из-под мягкой резинки. — Хули нет, — выдыхает Брок, ответно опуская шрамированные пальцы поверх чужой вздыбившейся ширинки, дёргает язычок молнии и выправляет тяжело качнувшийся член, гладит средним пальцем за мошонкой, сжимая в горсти тяжёлые тугие яйца. — Охуенно, — шепчет Дэдпул, в свою очередь сплёвывая на ладонь и обхватывая ствол Брока у основания, скользит пальцами по слюне к пустившей каплю предэякулята головке и растирает её чувствительно подушечкой большого. Они тяжело, гулко дышат, то и дело облизывая пересохшие рты, дрочат, подстраиваясь под ритм друг друга, ускоряясь и не соприкасаясь больше ни единым дюймом плоти, и дофантазировать, как хорошо бы ощущался чужой пиздливый рот вместо руки на члене не составляет особого труда. Брок кончает с хриплым стоном, изливаясь в крепкую умелую ладонь, и не сразу чувствует на своих пальцах вязкую влагу. Дэдпул обтирается оставшимися от ужина сухими салфетками, поправляет на себе костюм, снова закрывая нижнюю половину лица маской, и долго пялится на Брока, изучая его долгим внимательным взглядом. Уже уходя, он задерживается у подоконника, оборачиваясь через плечо, копается в одном из подсумков, доставая заламинированный прямоугольник визитки и бросает на стол. — Позвони мне, если не сдохнешь до Рождества, конфетка. — Иди на хуй, — привычно огрызается Брок.