И приходи, обсудим

«В ближайшие дни нет свободных вечеров». Воскресенье закончилось на этом сообщении, утро понедельника началось с его ответа: «Напиши, когда появятся». Арсений не уточнял, чем второй был занят, потому что знал, чем. Не спрашивал, сколько придётся ждать своей очереди, просто ждал. Не уточнял, почему ему не написали хотя бы «Ок» в качестве подобия обещания, не искал замену любовнику на сайте, где они нашлись. Просто ждал и не навязывался. В среду начало казаться, что новой встречи не будет, что его номер заблокировали без лишних объяснений, но для проверки гипотезы нужно было написать самому, тогда как наседать желания не было. В четверг он принял от Сергея Борисовича лишний беспроводной наушник, чтобы заполнить голову чем-нибудь, раз мысли и звуки окружающего мира туда не лезли. Ему не было скучно, не было обидно или грустно — было никак, на которое мужчина, давно живший в подобном состоянии, впервые обратил внимание. Жизнь не вызывала в нём обычно ничего сильнее отвращения, со временем вошедшего в привычку, а вот появление Антона вызвало. Не одно лишь вожделение, целую бурю из всего и сразу: негодования, смеха, протеста, покорности, нежности, предвкушения, спокойствия. Хотелось снова почувствовать эмоции, приятные или не очень, не важно, и откуда-то он знал, что кто-то другой этого дать бы не смог. Потому что дело было не в сексе — ни изначально, ни, тем более, теперь. Предположение подтвердилось, когда в субботу он заметил, что не испытывал потребности запереться в ванной и побыть наедине с фантазиями. По банальной причине — фантазий не было тоже. Выходные прошли в суматохе из-за доставки и установки нового кухонного гарнитура, о котором неделю слёзно умоляла Алёна, сто лет ничего не готовившая или, в редких случаях, делавшая это плохо. Вероятно, мраморные поверхности выгодно смотрелись на показательных отчётах в соцсетях. Дела не мешали ему раз в три часа открывать мёртвый диалог с кудрявым парнем, чтобы убедиться — новых сообщений не поступило. За прошедшие дни Арсений, ничем не занятый после работы, ни разу не вернулся домой раньше полуночи, чтобы не наткнуться на родственников, подруг жены или иных посторонних, чтобы не разговаривать с теми, кому нечего было на деле сказать. Катался по городу, ужинал в одиночестве, не чувствуя себя одиноким без компании, даже сходил в кино. И всё проверял, проверял, вдруг ему написали. Однако ему не писали. Потом перестал заходить в сообщения. Будни сливались в сплошной поток обсуждений чёрных, голубых, многодетных, малоимущих, инвалидов, словом, тех, кто не вызывал интереса примерно никогда, не вызывал сочувствия или желания помочь. К следующей среде он перестал ждать совсем и мысленно согласился сопроводить коллегу в бар, дабы не ехать к семье как можно дольше. Обсудить эту инициативу помешала занятость, тема была отложена. В тот день, около пяти часов, пришло короткое «Можешь сегодня?», заставившее замереть посреди коридора. Вместо подтверждения — перевод средств по шаблону, вместо благодарности — чужое «Жду на месте», вместо делового настроя — потребность поскорее сбежать. Его потянуло к выходу за два с половиной часа до конца рабочего времени, слишком рано, и заставлять себя соображать было попросту невозможно. И тело, и мозг разом вышли из «спящего» режима, сердце зачастило, мышцы ног выли от напряжения, пока мужчина пытался сдержать порыв всё бросить и помчаться туда, где ждали. Он не анализировал, чем именно и когда его успели так привязать, лишь молча радовался, что их история не закончилась на том поцелуе десять день назад, и так же молча страдал от вынужденной необходимости оставаться в государственном здании. — Арсений Сергеевич, что-то Вы бледный, не заболели? — Сергей Борисович, шедший мимо, остановился напротив него и произнёс фразу неприлично громко, так, что слышали прочие сослуживцы. — Всё в порядке, — огрызнулся Арсений, пытаясь отойти, за секунду вскипев от мысли, что его поведение заметили и вынесли на всеобщее обозрение. Казалось, следующей репликой второй обнародует все имевшиеся грешки. Однако тот дотянулся тыльной стороной ладони до его лба и, не коснувшись, воскликнул: — Какой в порядке, у Вас же температура! Кожа действительно горела, только вот не от физиологического жара, а от психологического, потому что в гостиничном номере ждал Антон. Наконец-то ждал! Ушло несколько мгновений, прежде чем мужчина заметил, что лоб не тронули, что обращались на «Вы», чего не делали обычно в приватных беседах, что смотрели не с беспокойством. В карих глазах собеседника смешались задорный огонёк и тихая злость, принятая за «давай же, подыграй мне». — Действительно чувствую себя неважно, — аккуратно проговорил он, пытаясь понять, чего добивался коллега. — Тогда, может, пойдёте домой, не будете заражать бациллами честных людей? — Сергей заговорчески подмигнул и развернулся на ближайшую женщину. — Мы ведь простим, если больной нас покинет раньше положенного срока? — Конечно-конечно, — кивнула безымянная, за её плечом кто-то тоже одобрительно отозвался. Один дьявол знал, почему друг подсобил с уходом, почему вообще решил, что это следовало сделать, как придумал незамысловатый ход, показательность которого сначала покоробила. Видимо, при всей холодности их общения тот всё же был ему «другом» в классическом понимании слова. Шепнув одними губами «спасибо» и получив в ответ одобрительную улыбку, Арсений кинулся к машине. А бар, видимо, следовало при случае посетить, как минимум в качестве взаимного одолжения. Об этом мужчина подумает потом — сейчас ему нужно было поскорее добраться до Антона.

***

Он набросился на парня прямо в прихожей, как изголодавшееся животное — на еду. Впивался в губы, иногда добавляя язык и буквально вылизывая горячий рот, цеплялся за влажные отчего-то кудри, потом перемещал руки на талию, чтобы в итоге всё равно вернуться обратно к волосам. Ему не отвечали с той же страстью, но хотя бы не мешали. — Тише, Арсений, тише, — шепнул Антон, оторвавшись, когда язык сменился на зубы. «Заткнись» не сказал, зато подумал, за затылок притянув поближе, затем откинул второго к стене, отодвинул ворот тонкого свитера и как можно аккуратнее, стараясь не довести до синяка, укусил за шею. Хотелось оторвать от этого сладкого тела кусок побольше, прожевать и проглотить, однако приходилось насильно тормозить себя, чтобы не ранить, выцеловывать шею, кончиком языка проходиться по кадыку и снова опускаться ниже. Его трясло, как от холода, как от ломки, и не было на самом деле в происходящем ни капли настоящего возбуждения. Было что-то, что не удавалось распознать, пока к виску не притёрлись носом и не произнесли: — Успокойся, ну, всё хорошо. Партнёр понял эмоцию раньше него самого, поэтому не отталкивал, а бережно обнимал и гладил по лопаткам. Арсений бился в истерике. Ту вызывал не страх смерти, как случилось однажды, а убеждённость, не сформулированная вслух, что они больше не увидятся, что его бросили без причины. И сейчас, получив доступ к коже, он потерял голову от факта, что ошибся. Чужая фраза дошла до подсознания, усвоилась, подобно пищевому ферменту, остудила. В попытке скрыть стыд за собственное поведение, мужчина насильно оторвался от парня и принялся ходить по комнате, открывать-закрывать ящики, заглядывать в углы, переворачивать постель, толком не различая предметы. В прояснившимся разуме теснились радость и изумление, которые впоследствии срослись в омерзение к ним обоим, развернули его в обратную сторону. — Мне обещали шутки, — процедил он. — Принёс? — О-о, здравствуйте, — улыбнулся Антон, приблизился и убрал прядь волос с разгорячённого лба. — Нравится мне это выражение. Думал, не увидимся больше. — «Я тоже так думал, честно говоря». — Принёс, естественно, правда собрался слушать? Проигнорировав прозвучавшее «нравится», Арсений отошёл к столу, чтобы не потерять контроль снова, взял оттуда открытую бутылку вина и приложился к горлышку. Постояв немного в тишине, убедившись, что дрожь угомонилась, подсадил себя на столешницу, свесил ноги: — Трави давай. Постараюсь смеяться потише, чтобы нас не выселили. — Ты слишком в меня веришь. — Может, и слишком, — согласился, имея в виду совсем не юмор. «Тем не менее мы здесь, и ты смотришь всё так же понимающе. Значит, верю не зря». Парень достал из заднего кармана телефон, открыл там что-то, то ли заметки, то ли текстовый файл. Он осознал, что, по сути, приносить-то было и нечего — всё имелось под рукой, просто «комик» действительно не рассчитывал на зрителя в его лице. Дальше внимание выделяло лишь куски чужого монолога, больше сосредотачиваясь на том, как слова произносились, а не на самих словах, как взлетали хрупкие запястья, морщился лоб, выделялись скулы на щеках. Ему нравилось скорее видеть говорившего, чем слушать, хотя и парочка любопытных замечаний имелась. В материале, занявшем около получаса с учётом пауз, глотков алкоголя и хождения по номеру, ему запомнились следующие куски: «Я так и не понял, для чего был установлен такой короткий пешеходный светофор! Кто не успел, видимо, поедет на капоте машины туда, куда надо водителю». «Вопрос в другом, господа: может ли у азиата вообще быть выразительный взгляд?» «И, оказалось, обезьянок-то было изначально четыре: не вижу, не слышу, не говорю и… сплю! Не совершаю зло! А я всегда говорил, что сон — лучшая придумка матери-природы, хотя родня называла меня ленивым. Считается, что эти обезьяны воплощают идею не деяния зла, мол, если я не вижу зла, не слышу о зле и не говорю о нём, то я защищён от него. Было бы хорошо, раз так, но пока приходится только спать». «Все почему-то говорят о сложности азиатских языков, тогда как в испанском, например, у штанов есть единственное число, а у рыбы и вопроса «кто» есть множественное. Вот, где сломается мозг у русского носителя, не на иероглифах. Существует выражение, что дьявол кроется в мелочах, но это неправда. Дьявол живёт в учебниках испанского и носит не «Прада», а одежду из «Зары». Около десятка разнообразных тем, вроде бы, никак не связанных между собой, сплетались в единое полотно удивительно гладко, будто Антон тратил свободное время не на плотские утехи, а на курсы писательского мастерства. Почти каждая фраза попадала в цель и работала на невнимательного зрителя, на него, с меткостью снайпера. Арсений на какой-то очередной минуте перестал насильно заглушать смех и в итоге даже утёр пару слезинок, выступивших на веках. Ожидания оправдались — парень не занимался самобичеванием, не шутил про свою внешность или секс, а подмечал неровности жизни и умело те обыгрывал. Именно такого юмориста он ждал, потому пожалел, что не записывал происходящее на диктофон, чтобы потом показать Сергею Борисовичу, приговаривая: «Вот это смешно! Вот это!» Однако тело всё равно взяло верх над разумом, мужчину снова переклинило. Захотелось не только смотреть на пухлые губы, но и чувствовать их. Вероятно, выражение его лица было достаточно красноречивым. Молодой человек, не договорив что-то, что он перестал слушать, прекратил маячить из стороны в сторону и заговорил тише, чем раньше: — Так смотришь на меня, — тот подошёл, заставив помутневший взгляд сфокусироваться. — Будто хочешь, чтоб я наконец уже заткнулся. — Жаль, ты не умеешь читать шутки и целоваться одновременно, — хмыкнул Арсений. — Почему ж не умею? — игриво улыбнулись в ответ. Он поймал метнувшиеся к лицу запястья так быстро, что парень успел только удивиться. — Ты чего резкий такой сегодня? — Одичал. Слово «соскучился» подошло бы лучше, если бы покупатель парня задумался, как провёл последние дни, как надеялся получить от того весточку, как прокручивал в мыслях выдохи и слова, полагая, что ни о чём не размышлял. Но он не задумался, лишь невольно закрепил за другим роль дрессировщика, а за собой — роль собачонки. — Не трогать пока? — уточнил собеседник, копаясь в его наверняка расширенных зрачках. — Лучше не надо. Потребность в прикосновении была промята страхом потерять только-только вернувшийся контроль. Арсений боялся, глубоко и искренне, однако не партнёра, а себя. Того, чего желал. И почему-то этого не понимали, хмурились, видимо, списывая его поведение на причину пологичнее, которую минуту спустя озвучили: — Отвык? — Нет, — мужчина переплёл их пальцы, помешав отступить, следом на градус отклонился назад, чтобы не чувствовать на губах частое дыхание. — Наоборот, дорвался. Опасаюсь, что могу сделать что-нибудь… с перебором. Откусить тебе, например, плечо. Не сразу понял, что сказал это вслух, однако смутиться не успел — поймал новую понимающую улыбку. Молодой человек отшагнул недалеко, расстегнул ширинку и развёл руки в стороны: — Что ж, откуси, если влезет целиком. Он покосился на выпуклость, видневшуюся под тканью, иронично поднял бровь: — Кто-то слишком высокого о себе мнения. «Длинного» мнения. — Даю ровно один шанс переубедить. Или я зря сегодня променял сотку за час на твои шестьдесят за ночь? — Антон увидел его немое «зачем» прежде, чем шокировано щёлкнула челюсть. — Хотел перехватить тебя до того, как моё место сверху займут. Подумал, ты соскучился, рад был оказаться правым. — Наглости не занимать, конечно, — цокнул он, втайне признавая чужую правоту. — Это прямолинейность, запрошенная, между прочим, тобой же. Не настаиваю, — второй показательно коснулся язычка молнии. — Стой. Арсений не смог сдержать первый порыв и, закусив губу, признал, что отступать было некуда. Не потому, что отказ бы не приняли, наоборот, приняли б со всем возможным пониманием, просто отступать-то не хотелось. Соскочив со стола, развернул парня, дав тому опору, медленно опустился на колени, стараясь не смотреть другому в глаза. Дальнейшие события помнил пятнами, поскольку перестал себя сдерживать и потерялся в обилии всего, что чувствовал. Слышал, как шелестели брюки, которые помогали снимать, видел, как покрылась мурашками кожа под пальцами, когда те робко изучали худые бёдра, ощущал успокаивающую ладонь на волосах и то, как её владелец покачнулся, насадил его поглубже, когда тоже отпустил демонов с поводка. Кисло-горький привкус во рту имел значение лишь в первые минуты, затем показался то ли неважным, то ли приятным. Он прежде не творил ничего подобного, однако не давал мозгу анализировать действия, фокусировался на рваных выдохах, доносившихся сверху. Пожалуй, чужая реакция направляла даже больше, чем пытались делать голосом, так как слух не воспринимал речь, а ловил интонации — в основном одобрительные, иногда шипящие, заставлявшие притормозить и попробовать заново. Антон заметил это и перестал разговаривать, заменив слова тихими стонами, указания же передавал кончиками пальцев, гладившими подбородок. Потом вдруг оттянул подальше, дрогнул, пачкая свою руку семенем и случайно попадая на его лицо, замер, почти перестав дышать. Мужчина вернулся в реальный мир первым. Продолжая стоять на коленях, утёр уголок рта, подавил приступ отвращения, усмехнулся: — Штуки про то, как низко я пал, не будет? — Есть только комплимент, — его, нагнувшись, клюнули в щёку. — Примешь? — Нет, уж избавь. С улыбкой молодой человек потянул за ворот рубашки, поднял Арсения на ноги, следом откинул назад, на кровать, и навалился сверху: — Ладно, тогда честная сделка, — расстегнув пуговицы, тот приложился к пульсировавшей вене на шее, в неё же шепнул: — Твой черёд давать мне желаемое. Мысли роились, кусая друг друга, пока его раздевали, отходили за лубрикантом, перекладывали повыше для удобства. Партнёр и в этом оказался прав: он хотел сделать то, что сделал, получить такую реакцию, хотел услышать, почувствовать, попробовать. Не для второго, нет, для себя. Где-то под слоем осуждения в отношении обоих засветилась гордость. За секунду до того, как Арсений расслабился, ощутив проникновение, парень, оставшийся у головы для поцелуев, остановился и поднялся на локте в поле зрения: — Погоди, а ты с какого перепугу настолько узкий? Чем занимался, пока меня не было? — Разработай, какие проблемы? — огрызнулся вместо прямого признания, что ничем, чёрт побери, не занимался, потому что игрушки не смогли заменить живое тепло. В его понимании это было бы окончательной капитуляцией перед чужой властью. — Я идиот, что ли, по-твоему? — ворчал Антон, стягивая джемпер и закидывая ногу на своё бедро. — Такой шанс не упускают. — Шанс на что, прости? Пухлые губы приникли к ключицам, поднялись до щёк, покрывали нежностью всё, до чего дотягивались, вводя в новый транс, чтобы в итоге оторваться и выдать ответ: — Это ты прости. Будет больновато. Фраза стала понятной, когда в него проникли без подготовки. Когда мышцы натянулись и взвыли, а агония сменила возбуждение. Он собирался закричать, ударить партнёра, сбежать от боли, но, распахнув веки, увидел, как тот блаженно свёл брови, и не смог остановить. Оцепенел. Физическое удовольствие пришло позже, значительно позже, однако всё равно не перекрыло моральное. Эмоции, которые ему выдавали, завораживали искренностью, парень прятал в жадных поцелуях скулёж, что вырывался с каждым толчком откровеннее, громче, пока не перешёл сначала в рык, затем в полноценный стон. Второго трясло похлеще, чем его, и попытки взять себя в руки не увенчивались успехом у обоих, царапавших то чужие плечи, то простыни. Вот теперь они одичали в равной степени. Вот теперь осознали, каким мог быть секс, когда двое — животные, голодные друг до друга, когда один не растянут для свободного действия, а второй теряет голову и не стесняется это показывать. Его не берегли, не нежничали, как раньше, и получали в ответ разрешение на грубость, если она была именно такой — горячей, необузданной, потрясающей. Арсений не слышал себя, лишь чувствовал, как напрягались голосовые связки, лёгкие слипались, не давая нормально дышать, и, как за спасательный круг, хватался за человека, задыхавшегося тоже. Наверное, руки Антона находились там, где должны были, раз оргазм выгнул дугой, он не знал, просто отдавался, наслаждаясь готовностью, с которой его брали. Верхний не заставил долго себя ждать, укусил за губу, кончая на постельное бельё, и обессиленно повалился рядом. Мужчина забрался в кольцо дрожащих рук, прикрыл глаза. Говорить смысла не было. Тела всё сказали за них. Стыда за причинённый дискомфорт не нашлось бы в другом, обвинения не формулировались у него, потому что оба остались довольны. Пожалуй, стоило вообще к себе никогда отныне не прикасаться, раз воздержание обещало им такие последствия. — Слушай, а ты… — аккуратно начал парень, когда овладел конечностями, — ну, не симулировал? — Что, тихо было? — усмехнулся он. — Нет, нормально, но, будь вас больше, звучало бы круче, конечно. Подняться и удивиться взглядом не дали, обняв крепче. Пришлось глупо переспросить, надеясь, что слово ему послышалось: — Больше? — Не сотня, понятное дело, но человек двадцать хотя бы. Сексуальных амбиций другому было, видимо, не занимать. Вставшая перед глазами картинка оргии двадцати пассивов и одного актива вызвала прилив тошноты, относившейся скорее к ревности, чем к отвращению. — Думаешь, потянешь? — поинтересовался Арсений как можно ненавязчивее, силясь не исторгнуть обед прямо на собеседника. Тот задумался ненадолго, затем откликнулся: — А ты думаешь, не потяну? — Он не знал, следовало ли обидеть партнёра, но раскрыть глаза, или задобрить, но соврать. В итоге Антон не получил ответ вовсе. — Мы про стендап же говорим? Тут-то до него дошло наконец, как диалог прозвучал для другой стороны, и мужчина расхохотался в острые ключицы. Второй, тоже, видимо, осознав нелепость ситуации, поддержал волну хохота, потом отстранился, чтобы внимательно осмотреть его лицо: — Всё же твой смех вполне искренне звучит. Получается, не симулировал? Прежняя картинка сменилась воспоминанием, что происходило до того, как его взяли на слабо с минетом. Тело окончательно расслабилось. — Я успел даже прикинуть, кому хочу показать этот монолог, — сказал успокаивающе, увидев в парне волнение. — Не подкинешь ссылку, если оно есть в открытом доступе? Сам досмотрю тоже, а то перебил тебя сексом своим проклятым. Голову притянули обратно на грудь, следом усмехнулись как-то грустно: — В доступе нет, я больше года текст шлифую, но концовку всё равно придумать не могу. Так что сексом ты не перебил, а избавил от неловкой паузы. Желание высказать намерение оказаться в зрительном зале на чужом выступлении перебило жужжание где-то на полу. Антон дотянулся до телефона, передал тот ему в руку и встал, выдав личное пространство. Пришло сообщение от жены — она оповестила, что осталась на ночь у подруги; следом, с разницей в минуту, поступил отчёт от няни, что та уехала, потому что рабочий день подошёл к концу. Он коротко озвучил новости, не задумавшись, зачем, в ответ второй, замерший с кучей вещей в руках, обеспокоенно свёл брови: — Ребёнок остался один? — Да она спит наверняка, что с ней может случиться? — Не хочу разводить панику, когда ты только остыл, но так-то что угодно может. — Призываешь освободить тебе ночь и уехать? — подозрительно сощурился мужчина, сев на постели. — Хороший ход, я чуть не повёлся. Парень покачал головой, отыскал собственный выключенный телефон, включил и принялся что-то печатать. Через пять минут странной тишины ему пришло оповещение от банка о пополнении средств на половину суммы, заплаченной за их свидание. — Упёртый, а, — цокнул Арсений, тем не менее сдался, встал и принялся собирать разбросанную одежду. — Я надеялся ещё поболтать. — Хочешь — набери меня, пока будешь ехать. В качестве моральной компенсации. — Ага. Денежную-то ты обеспечил. Его поцеловали в щёку вместо извинений. Наверное, вместо сразу всех извинений, которые должны были прозвучать тем вечером.

***

— Ты добрался? Слышу домофон. — Да, зашёл в дом, — прижав гаджет плечом к уху, он вызвал лифт и уставился на стену подъезда. Последние полчаса ему казалось, что они находились рядом, обсуждая всё подряд, а теперь расстояние стало очевидным и расстроило. — Пока? — Ночи доброй, — отозвался Антон и, выждав ответ, но не получив тот, отключился сам. «Да какая уж она добрая, если без тебя». Квартира встретила молчанием и темнотой, свет горел только за закрытой дверью комнаты Кьяры. Мужчина без стука заглянул туда и остановился на пороге, рассматривая забавную сцену: дочь, окружённая учебниками и тетрадями, спала за крохотным детским столиком, пуская слюни на книгу. Он взял тёплый комочек на руки, переложил на кровать, завернул в одеяло, пометив мысленно, что не помешало бы отчитать ответственное лицо за уход до того, как ребёнок лёг спать. Арсению улыбнулись сквозь сон губами, которые были уменьшенной копией его собственных. Даже мимика показалась родной, хотя как раз родственных уз между ними будто и не имелось вовсе — лишь набор обязательств. По дороге к двери он, нависнув над лампой, заглянул в школьный дневник, находившийся на том же столе, проверил догадки: дочь училась в третьем классе. На четвёрки почему-то, но это не имело значения, красный аттестат за первые годы обучения той всё равно бы не выдали. А уже в своей спальне, перед тем, как уснуть, вместо гневной тирады в сторону няни отправил Антону ответное пожелание. Ночь действительно была если не доброй, то спокойной.