И приходи, обсудим

Утром в четверг Арсений договорился с Сергеем Борисовичем о походе в питейное заведение, любое на чужой выбор, в субботу вечером на случай, если в будни любовник захочет и сможет встретиться. Позабавило, как коллега недвусмысленно намекнул, что рассчитывал на траты с его стороны, прикрываясь выученным уже наизусть аргументом про бедность. Спорить он не стал, улыбаться, хотя хотелось, тоже, а потом отвлёкся на сообщение, где ему предлагали в пятницу пересечься на обычных условиях, и мысленно уже отправился в мини-отель. По возвращении домой мужчина собрал небольшую дорожную сумку с одеждой на смену костюму и зубной щёткой. Давно было пора сообразить что-нибудь в этом роде, чтобы чувствовать себя комфортнее в не совсем комфортных обстоятельствах, однако раньше подобная мысль в голову не приходила. Не пришла также и другая: он впервые захотел сделать из их свидания нечто менее официальное, не попахивавшее одноразовой интрижкой, потому что смирился — эксперимент зашёл дальше, чем планировалось изначально. Следующий день вымотал его настолько, что хотелось отменить встречу и умчать поскорее в родную постель, отоспаться сразу за несколько лет жизни, но сделать это помешало понимание, что с Антоном не обязательно было заниматься сексом или болтать. Они ведь могли просто обняться и уснуть вместе. Номер оказался пустым, чистым, как обычно, от камер и других устройств, в остальном же грязным. Благо, сил на отвращение у него попросту не осталось, как и на расстройство, когда недостающий кусочек пазла предупредил, что опоздает. Сменив официальный костюм на футболку и спортивные брюки, Арсений прилёг на кровать, чтобы не сидеть, как казанская сирота, на жёстком стуле, и не заметил, как провалился в дрёму, как сквозь сон нырнул под одеяло, как часом позже щёлкнул в замке ключ. Ему снились толстые папки с отчётами, которые следовало подписать, смазанные лица со злыми оскалами, нахмуренные брови жены, превращавшиеся то в стрелки часов, то в средневековые стрелы. А ещё снилось, что по талии ползало какое-то холоднокровное пресмыкающееся, чувство заставляло ёжиться. Ушло некоторое время, прежде чем он понял, что принял за животное чужую руку, забравшуюся под футболку. — Ты ледяной, — пробубнил, не открывая глаз, и попытался отодвинуться от оказавшегося совсем близко тела. — Тогда отогрей, — Антон пощекотал его нос дыханием, притянул обратно. Затем прикосновение исчезло, ладонь просунули между бёдрами, где ткань почти не пропускала холод, мягко обняла пальцами ногу. — Устал сегодня, красавица моя? Чего ж не написал? Перенеслись бы на понедельник. — До понедельника долго. Он не планировал отвечать именно так, просто мозг размяк настолько, что не придумал какую-нибудь нейтральную ложь. Лба коснулись губы, парень прошептал: — Понимаю, сам соскучился. Мурашки, пробежавшие по коже, уже не имели отношения к разнице температур. — Можно странную просьбу? Это мужчина тоже говорить не собирался. Слова выходили наружу бесконтрольно, поддаваясь нежности прикосновений и интонаций второго. К нему не приставали, не пытались разбудить окончательно, наоборот, прилегли рядышком. Даже посмеялись тише, чем обычно, услышав вопрос: — Любую можно. Говори. — Пиши мне, если вдруг появится желание. — Так я и пишу. — Не это желание, — поморщился Арсений, откуда-то зная, что на него смотрели сквозь полумрак комнаты. — Просто… — подходящее объяснение не нашлось. Пожалуй, в ином состоянии желание бы осталось невысказанным, не сформулированным вовсе. — Просто пиши. — Это разновидность фетиша? Складывалось ощущение, что Антон прекрасно понимал, чего именно он просил, но строил из себя дурачка, чтобы вытащить побольше искренности. А вытащил только новую гримасу: — Это вид общения. Я всего лишь уточнил, что не обязательно сводить диалог к «сегодня» и «жду». — Мне, может, в следующий раз с цветами приехать? Второй не помешал ему отвернуться, однако закрытость позы того не смутила — обняв со спины, мужчине выдали долгую паузу для ответа. Мозг, пока подбирал фразу погрубее, всё же проснулся и заработал в нормальном режиме. — В тебе язвительности на целую скважину, можно откачивать, как нефть, — цокнул он в итоге, затем добавил: — Глядишь, спать со всеми подряд не пришлось бы. Попытку отбиться от нападения пропустили мимо ушей, чужой голос не изменил прежней мягкости: — Комментарий принят к сведению, а теперь давай серьёзно. С людьми разобрались, пойдём дальше: ты любишь растения? — Нет, — выпалил Арсений, затем подумал, исправился. — Да, — подумал ещё, исправился снова, честнее. — Не знаю. Точно могу сказать, что у Алёны появятся вопросы, если я заявлюсь домой с букетом, а в машине он зачахнет. А вообще прекрати делать из меня женщину: цветы, «красавица». Гадость. — Сзади самодовольно усмехнулись, словно наконец услышали то, чего ждали. — Что? Я предсказуем? Поёрзав, парень притёрся вплотную, поцеловал в шею, потом уточнил: — Тебе же правда нужна? — тот получил кивок, прошуршавший на подушке. — Да, ты прицепился именно к тому, на что я рассчитывал. План был следующий: вызывать эмоцию женским родом слова, чтобы твой мозг проглотил более важное местоимение «моя». Очаровательно, как простой суффикс может дважды вывести тебя из равновесия. — Поцелуй повторился. Его будто задабривали таким незамысловатым образом. — Кстати, что не так с женщинами в твоём понимании? Мне было бы интересно послушать мнение. Подкуп действиями не сработал. Стало мерзко от мысли, что их общение продолжало происходить по плану, в соответствии с очередной стратегией. С ним, вроде бы, говорили свободно, но даже эта «свобода» была выверена вплоть до последнего звука. Потребность сбежать из-под колпака хотя бы физически подняла на ноги — мужчина покинул постель и встал к собеседнику спиной, надеясь, что так сможет скрыть то ли злобу, то ли разочарование, однако обе эмоции уместились в ответ: — Зачем? Чтобы использовать ещё и это для более эффективных дрессировок? Чтоб мне в подсознание залезть? Скользнув по постельному белью, молодой человек, видимо, сел, стал говорить громче, тем не менее не поддерживая его тон, призывавший к ссоре: — Так, давай вот тут остановимся и обсудим. Посмотри на меня, пожалуйста. — Не получив реакцию, тот дотянулся до штанины и едва ощутимо дёрнул к себе. — Арсений, посмотри на меня. — Он развернулся, скрестил руки на груди, раздражаясь ещё больше от того, что чужое спокойствие на контрасте выставляло его истеричным пассивом. Снова. — Я могу либо перестать говорить с тобой откровенно, тогда будь добр жевать ложь и не жаловаться, а могу перестать делать нашу связь глубже, тогда будь добр не жаловаться, что секс — чистая механика, не стоящая своих денег. Для механики можно и в баре подцепить кого-то, разницы не почувствуешь, уверяю как специалист. Выбор всегда за тобой. Застывшего мужчину, переместившись на край кровати, подхватили под коленями, усадили на бёдра, обвили руками. Ни один из выданных вариантов не устраивал, однако и факт, что их «связь» на самом деле была односторонней, казался нечестным, неправильным. Он хотел другого, не зная, чего именно — просто другого, не входившего в рамки отношений клиента и проститутки. Подсознание услужливо подкинуло услышанное ранее «соскучился», рёбра под футболкой гладили большими пальцами так ласково, что возмущение понемногу гасло. Зарывшись в кудри, Арсений покачал головой, ему улыбнулись, как бы показывая, что «выбор» не устроил обоих, что верным решением было не выбирать вовсе. — Вернёмся к теме, — опять заговорил Антон. — Что не так с противоположным полом, что вызывает в тебе пренебрежение? — Слабость, зависимость, эмоциональность. — Словом, всё то, что заставлял его испытывать собеседник чуть ли не постоянно, чем и выводил из без того шаткого равновесия. — Женщина подходит только для удовлетворения мужских желаний. — В комнате было недостаточно темно, чтобы не увидеть, как изумлённо вскинулись светлые брови. — Не я сказал, а Зигмунд Фрейд. — Ну, в нашем случае довольно сомнительное высказывание, — без осуждения усмехнулся второй. — Видимо, женщин не хватило для твоих желаний. — Дёрнувшееся тело придержали, не позволив встать. — А ещё Фрейд настаивал, что Достоевский, например, сублимировал в творчество желание передёрнуть. Перед тем как ссылаться на источник, будь любезен его проверить на адекватность. Извилины зашевелились, вместо полемики о психологии Арсений перевёл диалог поближе к ним двоим: — Ты принял меня за журналиста сначала, потому что почуял коллегу? Их, кажется, правило про источники. — Нет, — парень откинулся на матрас и уставился в потолок, сместив руки на его коленки. — Спал когда-то с одним, вот и нахватался. Тоже потрепаться любил, как ты. — Монолог тоже он собирал? — поинтересовался Арсений. Привстав на локтях, Антон уставился на него вместо уточнения. Мужчина пожал плечами. — Чувствовалась рука гуманитария, даже, пожалуй, потенциально хорошего писателя. Собеседник нежно улыбнулся в ответ, но будто не столько ему, сколько мыслям, с опозданием поймал эту эмоцию на своих губах, прожевал, снова откинулся назад, спрятав лицо. Арсений похолодел от понимания, что определил увиденное как влюблённость. До того раннюю, робкую, что сам человек мог не успеть её заметить. И спросил раньше, чем распознал в самом себе ревность: — Вы ещё видитесь? — Нет. Стоило признать, что по такому «развёрнутому» отклику трудно было понять, соврали ли ему, однако точно стало ясно: в другом что-то происходило и, если не мучило, то как минимум лишало привычного спокойствия. — Ты расстраиваешься из-за этого? — продолжил допрос он и тут же пожалел. Его-то наверняка понимали в разы лучше, чувствовали подтекст, которого, может, и не было намерения вкладывать. Тихо рассмеявшись, Антон взялся за ворот футболки, потащил на себя, заставив нависнуть сверху, убрал волосы со лба, подложив одну прядь под другую, и мягко погладил по щеке: — Как я могу расстраиваться, когда меня оседлала такая красотка? — подождав немного, тот усмехнулся снова. — Я просто так стараюсь, что ли? Осуждения не будет? — В третий раз я не попадусь на одну уловку, тем более ты же зачем-то объяснил, чего добиваешься. — Но больше ты не веришь в то, что симпатичен мне? — Отрицательно мотнувшуюся голову притянули за затылок в поцелуй, сладкий, тягучий, не предполагавший продолжения поинтимнее. — Зря. — Лет десять назад повёлся бы, — выдохнул он искренне, — а сейчас, к сожалению, периодически натыкаюсь на зеркала. Парень тронул его тонкие губы, прошёлся пальцами по подбородку, впалым скулам, носу-кнопке, тёмным бровям, потом опустился ниже, забрался под футболку и оградил проступавший пресс. Прикосновения были невесомыми, то ли задумчивыми, то ли изучающими, приятными. Мужчина закрыл веки, отдаваясь во власть чужой нежности, которая прозвучала и в голосе: — Хочешь, по пунктам распишу, почему ты ошибаешься? Спрятав зевок у собеседника в ключице, Арсений проворчал: — Спать хочу, честно говоря. — Хорошо. — Ему позволили слезть с нагретого местечка, раздеться, лечь под одеяло и, расположившись рядом, прижали к груди. — Учти, что утром я тебя без секса отсюда не отпущу. — Уж будь любезен. Мне потом как-то выходные ещё жить, — Арсений обвил своими тёплыми ногами холодные конечности второго, перехватил руку, собравшуюся его обнять, чтобы переплести их пальцы и подложить получившийся узелок под шею. — Согревайся быстрее, твоей красотке неприятно обжиматься с ледышкой. Сон захватил партнёра так быстро, что тот не услышал, как Антон усмехнулся, как ещё пару раз шёпотом повторил «моей», глупо улыбаясь, но совершенно этого не замечая. Не почувствовал, как он поцеловал тёмный затылок, где притяжательное местоимение прижилось быстрее, чем можно было рассчитывать, в отличие от его собственной головы. Разве этот человек мог в действительности стать «моим», учитывая, как и зачем они познакомились? Точнее, как и зачем лично он в это всё влез.

***

Парень не соврал: первым, что он ощутил после пробуждения, стала ласка отогретой за ночь ладони, забравшейся ему в бельё. Не открывая глаз, Арсений сам потянулся за поцелуем, затем его отстранили: рука сменилась губами. Вот так должно было выглядеть «доброе утро», вот так должен был работать будильник — до горла. А всё ж под понятие «честно» происходящее подогнать не получалось, пусть и хотелось закончить на минете. Мужчина не представлял, откуда в нём ещё пару встреч назад родилось смешившее другого «один — один», которого ни с Алёной, ни с однокурсницами в своё время не имелось. Его никогда особо не волновало женское удовольствие, то казалось скорее побочным продуктом секса, жвачкой, выданной кассиршей на сдачу, однако сейчас-то удовольствие с обеих сторон было мужским, потому важным. Антон провернул с сознанием и ещё один фокус: прежняя установка, сложившаяся за годы полового опыта, что постельная сцена подходила к концу сразу после его оргазма, не подходила для гомосексуальной связи, где мужских, значит, равноценных оргазмов было два. Или больше, если у партнёра находилось достаточно наглости, чтобы с ним препираться. Вместе с мужественностью, которую насильно вытравливали, трещали по швам даже такие мелкие привычки — второй ломал его изнутри, продолжая оберегать снаружи, однако не акцентировал на этом внимание, словно не замечал. Словно с женой он тоже спал в «слабой» позиции, на груди, словно сидел когда-либо на её коленях или, как сейчас, седлал сверху, вместо того чтобы разместиться между ног. Или позволял войти в себя рывком, вместо того чтобы войти самому. Наверное, если бы Антон хоть раз подметил что-то в таком же роде вслух, Арсений бы ужаснулся тому, что делал. Но тот не озвучивал, а он не ужасался. В конце концов всё казалось правильным, пока ему стонали в губы. Перебрасываясь шутливыми фразами примерно ни о чём, мельтеша по номеру и коротко целуясь при встречах в узких проходах, они собирались каждый по своим делам: одевались, проверяли телефоны, упаковывали немногочисленные вещи в рюкзак и дорожную сумку. Уже в прихожей мужчина осмотрел любовника с ног до головы, указал на полупрозрачную, явно того не гревшую ветровку: — Там холодно и дождь идёт, а ты вот в этом? — До станции всего пятнадцать минут пешком, — отмахнулся парень и, чмокнув его в щёку, развернулся к двери. — Хорошего… — Стоять. — Арсений удержал того за капюшон, другой рукой с помощью лопатки надел туфли, выпрямился. — Я на машине, доброшу тебя до метро. Простудишься же полуголым-то ходить, мне такой расклад не выгоден. — Не боишься, что персонал заметит, как мы садимся в один автомобиль? — Не думаешь, что они уже заметили, как мы периодически вместе ночуем и стены сотрясаем? — парировал он. Второй, закусив губу, подумал недолго, потом кивнул. Будто отказ мог быть принятым. В салоне ровно минуту и сорок секунд, пока прогревался двигатель, спутник вёл себя, как девственница на первом свидании — сидел, уложив руки на коленях, с выпрямленной спиной и пялился в произвольную точку. На третьей минуте тот дёрнул плечом, словно прогнал какую-то тревожную мысль, настроил сиденье под длину своих ног, откинулся на спинку. Обоим стало комфортнее от этой, может, отчасти и показательной, небрежности. Дорога почти не заняла времени, водитель встал на аварийке там, где нельзя было, заботясь не о штрафе, а о чужом удобстве, развернулся корпусом на пассажира, понятия не имея, как попрощаться. К нему подались было, но сами себя остановили, видимо, вспомнив, что на публике целоваться не следовало, хотя хотелось, и протянули ладонь для рукопожатия: — Видимо, до понедельника? — улыбнулся Антон, затем погас, увидев, как он нахмурился. — У меня деловая встреча поздно вечером, так что, видимо, до вторника. Если кое-кто не сляжет с температурой. — Фраза вызвала у собеседника смешок, тот уже открыл дверь, когда Арсений снова заговорил: — Антош… — Не надо, — рыкнули в ответ, указательным пальцем ткнув ему в грудь. Смена настроения вышла такой резкой, что мужчина испугался. — Я представился «Антон», ты представился «Арсений». Так что мы «Антон и Арсений», это ясно? — получив кивок, парень медленно выдохнул, успокаиваясь. — Мне не нравится, как звучат уменьшительно-ласкательные формы наших имён, не хотелось бы стать Тошей и, прости, господи, Сеней, ладно? — Понял, не злись только. Он в принципе не планировал обращаться как-то иначе, нежность вырвалась сама и теперь стыдливо поскуливала. Молодой человек без нужды поправил его галстук, снова изменился в лице, вернув дружелюбное выражение, выдохнул ещё медленнее и спросил: — Так чего ты хотел-то? Про вчерашнее «писать» я помню. — Тогда ничего. Иди, не смею задерживать, — процедил Арсений. Холодность тона ощутимо покоробила собеседника. Тот, наклонившись к шнуркам и таким образом выйдя из поля зрения потенциальных наблюдателей, поднёс его руку к губам, поцеловал в костяшку, будто попытался извиниться. — Всё хорошо. Сам не люблю, когда меня «Сеня» зовут, честно говоря. — Знаю. Ему улыбнулись и выпорхнули на улицу. Дойдя до вестибюля, Антон остановился под крышей, выждал минуту, затем обернулся, увидел, что мужчина продолжал стоять, и помахал на прощание. Арсений не знал, почему предложил того подвезти и не уехал, как только закрылась дверь, а второй не знал, почему согласился и зачем обернулся.

***

— Кьяра с няней, скоро приедет домой, — этой фразой супруга встретила его на кухне, попутно снимая с головы полотенце прямо над плитой. Не приветствием, как все нормальные люди, даже не претензией на тему, где же он изволил шляться всю ночь. Мужчина прошёл мимо неё, аккуратно подвинул за бёдра подальше от кофеварки, ответил не менее сухо: — Знаю, она мне зачем-то отчитывается. Как дела? — Ты со мной разговариваешь? — удивились сзади. Арсений развернулся на собеседницу и поднял бровь. — Ты видишь тут кого-то ещё? — Не получив отклик, вернулся к приготовлению напитка. Вопрос вырвался сам, на волне общей расслабленности тела, а не потому, что его заботили чужие будни. — Я сегодня с другом встречаюсь вечером, буду поздно. — Лучше сказал бы, когда хоть раз будешь рано, — зло усмехнулась Алёна, поймала такой же злой взгляд из-за плеча и присмирела. — Мы с девочками на концерт идём, тоже планируем вернуться под утро. — Понятно. Передай няне, чтобы дочь спать уложила перед уходом. Если я сам ей напишу, то не стану выбирать выражения. — Кто-то решил поиграть в отеческую заботу? Конечно, она имела в виду прозвучавшую только что просьбу. Конечно, она не могла видеть, с каким беспокойством мужчина смотрел на Антона в номере мини-отеля, не могла знать, что подбросил того до метро, чтобы уберечь от непогоды. Тем не менее его тряхнуло, чашка со звоном упала и разбилась. Поставив новую под струю жидкости, он убрал осколки. Женщина же, никак не комментируя случившееся, провела ладонью по плечу, но не успокаивающе, а как-то ещё более ядовито, чем общалась. Хотя нет, яд в речи всё равно проступил, когда его перевернули к себе лицом и снова заговорили: — Может, ещё в супружеский долг поиграешь, пока время есть? Чужая рука потянулась к лицу, к волосам, наверное, чтобы убрать их в качестве попытки пофлиртовать, чем вызвала эмоцию, которую не удалось распознать. Это не было обычным для них пренебрежением, не было протестом, как тот, что случался при первых встречах с любовником. Алёна не казалась ему такой отталкивающей, какой была ещё вчера, однако нутро восстало против посягательства на тело, которое ей больше не принадлежало. Арсений отшатнулся от жены, будто от пламени, и, прихватив кофе, сбежал к себе в спальню, мысленно сославшись на необходимость немного поработать. Когда кружка опустела наполовину, а непонятные чувства наконец угомонились, он откинулся на спинку кровати и невидящим взглядом уставился в экран ноутбука, откуда на него смотрели деловые документы. Те вполне могли подождать до будней, потому мысли без зазрения совести унеслись прочь из дома и переместились в маленькую комнату, грязную, как то, что они с парнем в ней делали. Может, вскользь брошенное другим «мой» относилось не к телу, как подумалось ранее, не к монополии на рынке секс-услуг? Может, посадив это «мой» ему в голову, Антон намеренно отрезал его вообще от любого интимного взаимодействия с людьми? Почему мужчина, весь из себя гордый, независимый, легко повёлся на такое определение, почему поверил, что действительно принадлежал человеку, которого сам же и покупал? На самом деле он не думал об этом настолько осознанно: просто смотрел в экран, а видел улыбку пухлых губ. Чтобы смахнуть видение, Арсений тряхнул головой, отчего чёлка упала на глаза, и следом поправил волосы движением партнёра: подложил одну прядку под другую, не коснувшись лба. Не заметил это, ухмыльнулся и вернулся к работе. Тогда как заметить, пожалуй, стоило. Через полчаса хлопнула входная дверь — не попрощавшись, ушла Алёна. Ещё через пятнадцать минут дверь тихо открылась-закрылась — пришли Кьяра с воспитательницей, имени которой он не помнил за ненадобностью. В гробовой тишине квартиры было слышно, как двое переговаривались о бытовых мелочах: о погоде, резиновых сапожках, сломавшемся от ветра зонтике. Отец внимал интонациям дочери, удивляясь пониманию, что давно не слышал её голос. Девочка остановилась в коридоре между их комнатами и восторженно произнесла: — Вы знали, что Земля настолько тяжёлая, что притягивает нас к себе? Поэтому мы с Вами и предметы, и животные не падаем в космос! — Да что ты говоришь, — бесцветно откликалась молодая девушка, чем-то при этом звеня. — А ещё! А ещё! — частила Кьяра, будто захлёбывалась от всего, что хотела сказать. — В космосе нет звука! Там ничего нет, представляете? Ни света, ни запахов! Это мне сегодня рассказали, хотя я и так знала, в книжке про это написано. — Удивительно. — Дядя Илья показывал, как выглядит наша Солнечная система, она такая красивая! У него целый макет есть. Большой-пребольшой, с меня размером, и там всё двигается по кругу, как двигается на самом деле. Картинки в моих книжках не шевелятся, а на макете планеты такие живые, будто вот-вот начнут разговаривать, представляете! Арсений умилённо улыбнулся, представив, как бездушные пластиковые шары делятся с любознательным ребёнком секретами мироздания, и ожидал услышать от чужой собеседницы такое же умиление, однако получил совсем иное: — Это, конечно, здорово, но давай ты сейчас лучше пойдёшь в свою комнату, пока я готовлю обед. Девочка не ответила, послушно щёлкнула замочной скважиной. В доме снова воцарилась пустая тишина. Мужчина раньше нужного времени переоделся из осточертевшего костюма, вышел на прохладную улицу, чтобы не мешать своим присутствием и не думать о том, что даже няня разговаривала с Кьярой без энтузиазма, хотя в остальном прилежно выполняла работу. Та просто не проявляла к подопечной особого интереса, как и родители, забросившие дочь, перекинувшие ответственность со своих плеч на чужие. Маленькое существо не просило чего-то сверхъестественного, лишь каплю внимания, которую получала, видимо, только от «дяди Ильи», астронома, им спонсированного недавно по наводке Антона. Вместо того чтобы устыдиться собственного равнодушия, он поднял голову на свинцовое от туч небо, хмурясь пониманию, что вот уже больше месяца любая его мысль так или иначе заканчивалась кудрявым парнем, упиралась либо в их диалоги, либо в их взаимодействие. И почему-то это снова показалось нечестным.