Два разных мира

      Это было ужасно больно. То, что Сетос никак не изменился в лице, когда Осколок Ба вышел из груди сквозь кости и кожу и оказался на ладони, было невероятным, ведь он чувствовал что-то, что ужасно напоминало перелом всех ребер одновременно в нескольких местах. Ему даже показалось, что он слышал внутри себя хруст и треск рвущихся тканей. Позволив себе лишь тихонько зашипеть, он протянул ладонь с искрящимся, переполненным силой нестабильном сгустком энергии на ней. Сетоса быстро начало мутить, а мир перед глазами поплыл, но он не переставал внимательно следить за Осколком Ба, молча прощаясь с ним и провожая его взглядом.       Помещение оказалось озарено яркой фиолетово-розовой вспышкой; Сетосу пришлось прикрыть лицо рукой, чтобы не ослепнуть, и все присутствующие, кроме его приемного дедушки, поступили так же. Осколки Ба соединились, о чем свидетельствовал свет Германубиса, жреца всех жрецов. Молния была знаком его воли, символизировала продолжение его мудрости и силы; у Сетоса дыхание сперло от увиденного, он испытал сильное эмоциональное возбуждение, которое даже отвлекло от слабости, внезапно накатившей на тело. Сильная, острая, пульсирующая боль продолжала клубиться в груди, словно змея, но он с замиранием сердца смотрел на Сайно, пока Бамун рассказывал гостям историю, которую наизусть знали в Храме Молчания абсолютно все.       Но сопротивляться накатившей внезапно усталости Сетос долго не смог; ноги подкосились, у него успела проскользнуть мысль о том, что падение на пол будет болезненным, однако крепкие руки в миг оказавшегося рядом генерала махаматры подхватили его до того, как он свалился без чувств на каменную плиту. Сетос едва различил взволнованное нависшее над собой лицо и запаниковал из-за того, что заставил Сайно сорваться с места, чтобы помочь, хотя тому, вероятно, тоже было тяжело после имплантации второго Осколка Ба. Глаза закрылись, боль отступила, и Сетос провалился во тьму. Тело обмякло на чужих руках, а дыхание стало поверхностным и редким.       Прийти в сознание получилось уже в своей постели; украшения были сняты с него вместе с накидкой и обувью, он остался в рубашке и брюках. Кто-то позаботился о нем даже после того, как он проиграл и лишился не только Осколка Ба, но и возможности выполнить собственное предназначение. Сетос не был уверен, что заслуживал этого, однако был искренне благодарен. Жить все еще хотелось.       Он медленно обвел взглядом комнату, в которой никто, кроме него, не было. На прикроватной тумбочке стояли стеклянные бутыльки с настойками, а на стуле в дальнем углу лежали его вещи. Он поджал губы и прикрыл глаза, подумав о том, что, вероятно, разочаровал дедушку, хотя они допускали вариант, что он проиграет самому генералу махаматре и передаст ему Осколок Ба; пусть в обоих случаях Храм Молчания получал то, что хотел, Сетос не мог смириться, несмотря на то, что поражение ему нанесли в честном бою.       Боль в груди ослабла, вместо нее Сетос отчетливо почувствовал воцарившуюся там пустоту. Он стал сосудом, внутри которого не хранилось ничего, и ощущалось это в каждом движении, в каждой новой мысли. Иллюзий на свой счет он не строил, в нем больше не было никакого смысла, и эта новость не воспринималась им как что-то ужасное, наоборот, он чувствовал, что освободился, не оправдав ни одну из возложенных надежд. Теперь-то все, включая его дедушку, признают, что он просто бесполезный, и оставят в покое. Это даже вызвало у него слабую кривую улыбку, которая исчезла так же быстро и внезапно, как появилась.       Осталось только пережить всю эту боль и принять пустоту, возникшую внутри себя. Это не было чем-то страшным, это даже не стоило внимания; Сетос лишился чувств сразу после ритуала на глазах множества людей, и за это ему было стыдно. Не настолько плохо он себя чувствовал, чтобы лежать в постели. Отбросив одеяло, он сел на край кровати, сначала поставив на холодный пол одну босую ногу, потом – другую. Тело такое изменение положения не оценило, грудь и спину прострелило, из-за чего он, схватившись за сердце, поморщился и тихонько зашипел.       Переждав внезапный приступ боли, Сетос шумно выдохнул, а после встал на ноги. Координация подводила, из-за чего он пошатывался, а после вообще почти упал, с грохотом схватившись за шкаф и сползя по нему, чтобы в итоге опуститься на одно колено и переждать слабость. Тремор усиливался с каждым мгновением, а лоб и каштановые волосы начали покрываться крупными каплями пота. Вцепившись в деревянную дверцу руками, он взобрался наверх, сделал несколько глубоких вдохов. Опираясь на поверхность сначала шкафа, потом стены, он направился к стулу, на который и сел, совершенно устав. Было преодолено такое небольшое расстояние, а Сетосу казалось, что он прошел от Храма Молчания до Гробницы царя Дешрета прямо под палящим солнцем без глотка воды.       Натянув полуботинки и набросив на плечи накидку, он бережно собрал волосы. Хотелось, конечно, умыться холодной водой, привести себя в порядок перед зеркалом, однако для начала нужно было понять, что вообще произошло после того, как он проиграл в поединке, и встретиться со своей судьбой. Он встал, и у него слегка потемнело в глазах, он уже испугался, что снова упадет, зажмурился, схватился за голову, постарался прийти в себя. С каждым мгновением у него получалось все лучше игнорировать свою слабость, – она никуда не девалась, он предпочитал не обращать на нее внимания – поэтому он расправил плечи и вздохнул с облегчением.       Более уверенно и почти ровно он прошел до двери, встал на нажимную плиту перед ней, она открылась; тогда Сетос покинул свою комнату и вышел в хорошо знакомый длинный коридор, где проживали такие же верующие, как он. Только вот обнаружить никого не удалось, и тогда он – подсказала интуиция – отправился в зал.       Всегда ли тут было такой протяженный коридор? Выход как будто отдалялся с каждым шагом. Все плыло перед глазами, а Сетос пытался протереть глаза, чтобы сбросить наваждение, но свет в конце коридора действительно только все дальше становился. Он бы подумал, что его прокляли или отравили, чтобы у него не получилось выбраться, да только он знал, что это последствия, с которыми он обязан был столкнуться. Оставшись без Осколка Ба, без силы, переплетенной с его существом, с его энергией, он стал беспомощным, словно слепой щенок шакала. Глаз бога, висящий рядом с телом, мерцал, Сетос не ощущал его силу, словно связь была потеряна. Он часто страдал от галлюцинаций, но они были следствием попыток Германубиса с ним установить контакт; теперь же – отсутствием голоса в голове, служившего все эти годы путеводной звездой, и стержня внутри.       – Сетос?!       Словно из-под толщи воды – он иногда купался в оазисах – донесся чужой голос. Сетос, вздрогнув, обернулся и увидел перед собой Менеса, лекаря. Встретить человека было приятно, пересохшие тонкие губы Сетоса растянулись в натянутой, почти сардонической улыбке. Блуждание в лабиринте привело его в тупик, он уперся в стену, противоположную выходу из зала. Наконец-то зрение перестало его дурачить, и он увидел, в какую сторону и как долго ему нужно идти.       – Ты почему вскочил с постели? Возвращайся в свою комнату, тебе нужно отдыхать.       – Наотдыхался уже, спасибо, – ответил он безэмоционально, пройдя мимо Менеса с приподнятым подбородком и прямой осанкой.       Сетос знал, что с ним сделают. От мыслей о предстоящем наказании он испытывал легкую тревогу, впрочем, даже и не думая никак сопротивляться или бежать. Кто, если не он, заслуживал быть униженным и уничтоженным за свою ошибку? По крайней мере, этот раз станет последним, и неважно, что он будет самым болезненным и жестоким. Пережить можно любые страдания, он знал это не понаслышке.       Тело Сетоса истерзают, а потом его самого навсегда изгонят из Храма Молчания. Нестрашно, он многое умеет, будет бороться за собственное существование в жестокой пустыне, станет кочевать или, может, прибьется к какому-нибудь племени. У него начнется новая жизнь, в которой не будет места Германубису, которого Сетос безмерно уважал, но не заслуживал славить.       Зал был залит ярким солнечным светом, струящимся через отверстие в крыше, золотой песок блестел в лучах, пылинки летали и кружились в воздухе. Было душновато, – или легкие Сетоса просто не хотели раскрываться полностью, из-за чего он не мог спокойно дышать – люди в хлопковых одеяниях в тишине перебирали книги и свитки, что-то записывали, выполняли свои обязательства, словно в Храме Молчания ничего не менялось. Появление Сетоса не вызвало у них оживления, лишь одна из последовательниц скромно поднялась из-за своего деревянного стола с пергаментом и пером, подошла к нему и, опустив взгляд, прошептала:       – Вы еще не знаете, ваш дедушка… Примите мои соболезнования.       Смысл сказанных ей слов не сразу дошел до него; сначала он лишь поморщился, отрешенно качнул головой; затем его глаза расширились, и он бросил на нее полный страха и боли взгляд. Человек, приютивший его, когда родители от него отказались, умер. Это должно было случиться рано или поздно, но почему сейчас?.. Сетос сразу же подумал, что в этом могла быть часть его вины, ведь еще день назад все было в порядке. По крайней мере, его дедушка был в здравом уме и даже сам ходил.       – Вы были без сознания больше суток. Похороны пройдут завтра на закате… Генерал махаматра хотел вас видеть, – произнесла она и отошла, коротко поклонившись, даже не дав рассредоточенному Сетосу что-либо ответить.       – Где мне его найти? – растерянно спросил он, посмотрев в спину девушке. Зацепиться за встречу с Сайно было проще, чем за мысли о смерти самого близкого человека.       – Он в столовой, – она вернулась на свое место и продолжила работу над рисунком.       Сетос вздохнул, а после подумал, что подобного обращения и заслуживал. Ему передали новость, даже выразили сожаления, на что еще он рассчитывал? То, что эти люди вообще с ним заговорили после всего, что случилось, вообще удивительным казалось. Он был уверен, что его сразу же повалят на пол и надругаются над ним. Видимо, сказалось отсутствие дедушки, своей железной рукой поддерживающего порядок в Храме Молчания. Сетос поджал губы, а после отвернулся и прошел в столовую. Здесь ему делать больше нечего было.       Добраться удалось без проблем, и даже за эту малость он был благодарен Германубису. Еще раз плутать в длинном коридоре в ожидании того, кто его спасет, ему точно не хотелось, он в тот момент чувствовал себя слишком слабым. Миновав кухню, он прошел сквозь арку, ведущую в помещение, где принимали пищу все последователи Германубиса от послушников и детей до высших жрецов. Сайно сидел за самым дальним столом с тарелкой и ложкой перед собой, однако, краем глаза заметив движение на пороге, поднял взгляд и увидел Сетоса. Непонятно было, какие эмоции он испытал в этот момент, вероятно, презрение, однако сразу же поднялся со своего места и быстрыми шагами направился к нему.       Сетос опустился на колени, склонил голову, приветствуя сосуд Германубиса; еще день назад они были равны, стояли на одной ступени иерархии, и никого в Храме Молчания не волновало, что он занимал пост генерала махаматры в Академии, однако теперь человек, владевший обоими Осколками Ба, был выше всех здесь по статусу. Его власть признавалась абсолютной и легитимной просто по факту его существования, и Сетос был никем, чтобы это оспаривать.       – Что ты… Тебе плохо? Или ты… – Сайно замялся. – Встань, пожалуйста, не нужно это делать… Твой дедушка… Прими мои соболезнования. Как ты себя чувствуешь?        – Угу. Все в порядке, – Сетос кивнул, а после нехотя поднялся. Когда он стоял на коленях, было спокойнее. Мало кто решается бить лежачую собаку. – Вы хотели меня видеть, – Сетос сложил руки на груди, взгляд его салатово-зеленых глаз похолодел, когда он уставился в лицо напротив себя.       – Да, я дожидался тебя, чтобы поговорить с тобой… – начал было Сайно, а после выдохнул, его голос стал заметно тверже. – Ты понимаешь, что я не могу возглавить Храм Молчания, мое место в Сумеру.       Дедушка это предсказал. Несколько дней назад он смерил строгим взглядом Сетоса и сказал: «Если ты проиграешь, Храм Молчания потеряет оба Осколка Ба. Былое величие навсегда будет утеряно, дух Германубиса перейдет в Академию». Бамут знал, что в таком случае Храму Молчания придется поступиться со своей гордостью и начать сотрудничать с мудрецами, хотя они по-прежнему не одобряли то, что происходило в городе и тропиках, чтобы сохранить хотя бы какую-то связь с сосудом. Это будет большое поражение, но не конец, ведь величие, наследие и воля Германубиса возымеют продолжение на бренной, грешной земле; слушая это, Сетос понимал, что стояло на кону и какие последствия ждали бы дело всей жизни его дедушки. И все равно не смог одержать победу.       – Ваша воля – закон, – ответил сухо Сетос. Он испытывал бесконечное уважение и к духу, и к его носителю, но что-то не позволяло просто взять и проявить его. В голосе не было ни жизни, ни эмоций, словно ему все равно было на сказанное Сайно.       – Поэтому храм возглавишь ты. Нет человека более достойного, чем ты.       Сетос сначала подумал, что его разум сыграл с ним злую шутку. На самом деле Сайно собирался его наказать, а, быть может, и вовсе избавиться от того, кто больше никакой ценности не представлял, кто отыграл свою роль, сохранил Осколок Ба в своем теле, чтобы передать в целости и сохранности более достойному человеку. Услышанное было глупостью, не мог он такого сказать. Сетос поднял одну бровь, а после, почувствовав сильную тревогу, осторожно попросил:       – Вы не могли бы повторить, что вы сказали?       Не хотелось обманываться и тешить себя ложными надеждами; он знал, что после поражения не был достоин ничего, даже оставаться в великом Храме Молчания на правах представителя самого низшего сана – всего лишь послушника, которого даже с самым безопасным знаниям не допускали. Мыслей о том, что он мог занять место дедушки, возглавить тех, кого так подвел, заключить союз с Академией от их имени, он даже не допускал, уже чувствуя себя освободившимся от любой ответственности – физической и моральной.       – Я хочу, чтобы ты возглавил Храм Молчания от моего имени. Я знаю, насколько для вас важны мудрость и сила Германубиса; я заявляю, что ты достоин этого.       Сетос нахмурился. Оспаривать приказы сосуда он не имел никакого права, однако тот ничего не знал об этом месте, о его порядках, иначе никогда не принял подобного решения. Он выбрал самого плохо подходящего для должности верховного жреца человека, сделав вывод лишь на основании того, что предыдущий глава Храма Молчания считал его своим преемником. Так-то оно так, но это было до того, как он потерял то, что делало его хотя бы сколько-то ценным. Сетос, немного поколебавшись и опустив руки, снова встал на колени, на сей раз заметно ближе к Сайно, и поднял взгляд на снова смутившееся и неловкое лицо.       – Ваша воля – закон, – повторил он хорошо заученную, вбитую в его сознание фразу, а после, решившись на одну из самых великих дерзостей, сказал: – Но я не смогу ее выполнить.       Белые тонкие брови сдвинулись, и Сайно сжал руки в кулаки, а после опустился на одно колено перед Сетосом и, взяв его за локти, заставил подняться; тот не сопротивлялся и не вырывался, чувствуя твердые, но не грубые прикосновения теплых рук на собственной коже. Бороться не было ни сил, ни желания, но он никогда не примет эту должность; лучше пусть его побреют и обратят в рабство, а деньги, вырученные за продажу, потратят на восстановление храма, так он больше пользы принесет.       – Мм… – протянул Сайно, слегка смутившись, а Сетос отвернул лицо. Внезапно слезы подступили к глазам, и он поджал губы. Столько всего навалилось за него за последние несколько дней. – Не хочешь – не надо. Давай я помогу тебе поступить в Академию? Конечно, тебе в любом случае придется сдавать экзамены, здесь я подсобить не могу, но, по крайней мере, я сделаю все, чтобы твои документы точно попали к приемной комиссии.       – О чем вы? – Сетос опешил, и от удивления даже грусть отступила. – К-какая Академия? Какие документы?..       – Еще у меня есть знакомые профессоры, которые смогут тебя подтянуть и подготовить. Хочешь? – Сайно чуть сдавленно улыбнулся, по-прежнему не выпуская чужие руки из своих.       Сетос опустил взгляд, совершенно ничего не понимая. Это все – пыль в глаза, несбыточные мечты и бред. Он прекрасно знал, где было его место, а он, сосуд Германубиса, издевался над ним, как над затравленным и посаженным на цепь шакалом, кидал ему куски сырого мяса так, чтобы он не мог достать, а только смотрел и чувствовал запах. Это было попросту жестоко! Если Сайно так радовался победе, то мог хотя бы смиловаться над проигравшим. Или генералу махаматре не ведомо было милосердие?       Тишина стала затягиваться, а Сетос продолжал молчать, не отвергая и не принимая предложения, казавшегося ему слишком жестокой шуткой. Сайно мог не знать, как тут относились к Сетосу, однако так легко проявлять участие к его жизни, пытаться выглядеть добрым, заботливым, желающим помочь, у него не было никаких оснований. Генерал махаматра уже забрал Осколок Ба, Сетос не возразил и слова не сказал против; генерал махаматра лишил Храм Молчания наследия Германубиса, Сетос это принял абсолютно спокойно, пусть от осознания последствий у него кровь стыла в жилах. Когда генерал махаматра пришел поиздеваться, это тоже Сетос должен был молча перенести?       – Вы слишком жестоки, – ответил глухо Сетос, громко вздохнув и опустив голову. – Возможно, я допускаю, что вы по незнанию, это ничего страшного, – ладони превратились в кулаки, и он вырвался. – Моя судьба была предрешена еще до вашего появления.       – И что же ты собираешься делать дальше? – Сайно сложил руки на груди и нетерпеливо начал топать ногой.       – Я… – Сетос осекся, а после поднял взгляд на лицо собеседника. Тот еще и вынуждал сказать это вслух. – Я покину Храм, стану жить, как придется…       – И чем это лучше того, что я предложил? Ты этого хочешь или почему говоришь о том, что это предрешено? Ничего не предрешено, ты имеешь право быть тем, кем желаешь, и остаться в Храме, если на то твоя воля.       Под грудью снова начала виться боль; Сетоса заметно замутило, и он несколько раз моргнул, чтобы прийти в себя. К горлу подступила тошнота, привкус желчи разлился во рту, а очертания объектов перед глазами начали плыть. В голове – почти животное желание выстоять, не показать свою слабость. Сетос сглотнул скопившуюся во рту остро-горькую слюну и постарался сфокусировать взгляд, придать ему больше смысла, чем было на самом деле.       Теперь стало ясно, что Сайно действительно не видел проблемы в своих словах. В этом не было ничего удивительного; сосуд, герой, мастерски владеющий несколькими видами оружий, самоотверженный храбрец и милосердный победитель – такой идеальный человек, заслуживающий все хорошее. Он и Сетос принадлежали к абсолютно разным мирам.       – Генерал махаматра Сайно. Вы росли в Сумеру; я рос в пустыне. Мы слишком непохожи и никогда друг друга не поймем, было бы слишком наивно на это надеяться, – собравшись с мыслями, сказал Сетос, усмехнувшись. – Я не осуждаю вас, наоборот, я рад, что вы не видели того, что видел я, – он положил руку на грудь и легонько поклонился. – Это была воля моего дедушки; он вовсе не хотел, чтобы я возглавлял Храм Молчания. Может быть, вы захотите уважить его предсмертную волю?       Вопросом ударил прямо под дых; голос твердый, словно сталь, и холодный, как ночь в пустыне. Сетос сознательно пытался оттолкнуть человека, твердо уверенного в своих идеалах. Не было даже необходимости прощупывать почву, Сайно был действительно таким, каким казался; строгим, но справедливым, милосердным, но бескомпромиссным. У него были железные принципы, в которых он не сомневался. Интересно, поэтому ли он оказался достоин обоих Осколков?       – А, да, конечно, – Сайно смягчился и неловко почесал затылок. Упоминание желания умершего сработало безотказно.       Сетос нахмурился, внезапно почувствовав себя еще хуже, чем раньше, а затем во второй раз свалился прямо в руки генерала махаматры, сразу же свесив голову, но не потеряв сознание; просто тело резко отказало, и он лежал, прижимаясь к чужому телу, не слыша громкого голоса над собой; вместо этого он лицом чувствовал быстрое биение чужого сердца, слышал шепот обеих осколков, ощущал их силу, искренне радуясь, что наконец-то они воссоединились. Хотя бы что-то полезное в своей жизни он сделал.       Но это чувство не продлилось долго. Боль растворилась, глаза закрылись, а сознание ускользнуло снова, как будто его никогда не было, оставив вместо себя беспроглядную и бескрайнюю тьму.