Два разных мира

      Во рту было сухо, словно Сетос наелся песка. Язык коснулся растрескавшихся обветренных губ, но это не помогло их увлажнить; ресницы задрожали, а глаза под веками начали двигаться. Повернув голову, он выдохнул и попытался устроиться поудобнее на подушке. Распущенные густые волосы помогали сохранять тепло особо холодными ночами, но теперь от них исходил, отражаясь от тела, жар. Лоб был покрыт едва заметной испариной, каждый вдох давался с трудом, а где-то в области груди, прямо под левым легким, сохранялось гнетущее ощущение пустоты.       Открыв глаза и моргнув несколько раз, Сетос обнаружил перед собой знакомый потолок, каждую трещинку которого он уже давно изучил. Он снова пришел в сознание в своей комнате; последние воспоминания, в число которых входил и разговор с генералом махаматрой, помогли восстановить хронологию событий. Кто-то принес его, раздел до исподнего и укрыл одеялом. От мысли о том, что сосуд Германубиса видел его слабость снова, Сетос нахмурил брови и поморщился. Приятного в этом было мало.       Приподняв голову над подушкой, он заметил Менеса, сидевшего на стуле и делающего какие-то записи, а затем снова плюхнулся назад. Далее последовал грустный и тяжелый вздох Сетоса, совершенно не желавшего беспокоить своим плохим самочувствием кого-либо. Он был твердо уверен, что после потери осколка Ба стал в тягость абсолютно всем, потеряв какую-либо свою ценность, а, значит, попросту не имел права на помощь. Хотелось поскорее встать на ноги и покинуть Храм Молчания, чтобы больше никому не доставлять хлопот. Он все равно больше не заслуживал здесь находиться.       – Сетос? А я тебя предупреждал, – в привычной для себя ворчливой манере произнес Менес, поднявшись и оставив записную книгу на стуле. – Как ты себя чувствуешь?       – Нормально, – ответил Сетос едва слышно, прикрыв глаза. – Можно попить, пожалуйста?       Когда к его пересохшим губам поднесли чашу с водой, он приподнялся, игнорируя слабость, и схватился за нее. Он был способен держать ее самостоятельно, пусть рука и дрожала. Капли воды, пролитые мимо рта, стекали по подбородку, а сам он делал жадные, крупные глотки, пытаясь напиться. Этого ему не хватило, и он попросил еще, уже полноценно сев и опершись спиной на подушку. Одеяло сползло до ног, обнажив тело; крепкие мышцы виднелись под кожей, потому что он напрягал их, чтобы просто спокойно поддерживать свой корпус в одном положении. Это давалось ему с трудом, но он не собирался расслабляться.       – Ты чего вскочил? Тебе нужно отдыхать, – Менес протянул чашу, наполненную водой до краев.       Сначала Сетос осушил ее, а после, вытерев губы и подбородок тыльной стороной ладони, обратил взгляд своих ярко-салатовых глаз к лекарю и протянул ему чашу. В голове по-прежнему был туман, однако некоторые мысли стали постепенно проясняться.       – Сколько я валялся без сознания? – спросил он настороженно, сложив руки на одеяле и сжав в кулаки.       – Почти сутки. Погребение Бамута состоится через час.       Сетос опустил голову, и прядь каштановых, у корней посеребренных волос упала на его недовольное лицо. Он поджал губы, заметно напрягшись всем телом, из-за чего на руках, груди и шее выступили вены. Точно определить свои чувства у него не получилось; где-то в подсознании он ощутил легкое разочарование из-за того, что не смог проспать и церемонию, а сразу же после этого насупился и мысленно обругал себя за подобные мысли, потому что чувствовал себя обязанным дедушке. Раз Бамут больше не мог сказать прямо о том, что он не желает видеть своего приемного внука на собственных похоронах, значит, Сетос должен был присутствовать, по крайней мере, чтобы извиниться и попрощаться, прежде чем навсегда покинуть свой дом.       Проигнорировав протесты лекаря, Сетос сел, свесив ноги с края кровати, потянулся, расправив плечи и вытянув руки в стороны, несколько раз повернул голову, размяв мышцы шеи, а после поднялся. Слабость не оставляла, но у него еще было слишком много дел, чтобы просто лежать, да и желания особого просто проводить время в кровати он не имел, считая это праздностью и леностью.       – Мощнейший источник энергии, Осколок Ба, вживленный в тебя в раннем детстве, помогал в работе твоему организму, – задумчиво произнес Менес, когда Сетос встал перед шкафом и раскрыл его, начав подбирать одежду. – Его извлечение нарушило работу почти всех систем, а особенно нервной, из-за чего ты чувствуешь себя плохо и лишаешься сознания при перегрузках. У тебя замедленное сердцебиение, редкое и поверхностное дыхание, а также, полагаю, есть различные нарушения в работе мозга. Так как подобных прецедентов в медицине еще не было, я не знаю, как скоро ты сможешь восстановиться. Твой организм сейчас ужасно перегружен, потому что ему не хватает энергии, он работает на износ.       Сетос сначала был сосредоточен на своих поисках; для церемонии он должен был выбрать что-то торжественное, но при этом достаточно скромное, подходящее для его нынешнего статуса, а это оказалось не так просто, потому что большая часть его одеяний создавалась тогда, когда он был сосудом для Осколка Ба, то есть далеко не самым последним человеком в Храме Молчания. Однако с каждым последующим словом лекаря его начинало переполнять чувство, что все внутри стало леденеть; в какой-то момент он вообще замер и отстранился от полок, чтобы встревоженно взглянуть на Менеса.       – Тебе стоит избегать лишних физических нагрузок и эмоциональных потрясений, пока организм не научится справляться сам, – добавил он, поймав на себе чужой взгляд. – Ситуация серьезная. Вернись в постель.       Кисть только крепче сжалась на ручке шкафа. Сетос держался за него, колеблясь; соблазн позаботиться о собственном самочувствии и лечь отдыхать начал овладевать им. Поначалу показалось, что все сказанное звучало так, словно упрямство могло привести к очень печальным последствиям. Он и сам чувствовал ужасное недомогание, конечности слушались просто ужасно, сознание продолжало быть окутанным легкой дымкой, а в груди сгущалась пустота. Захотелось спросить, насколько вероятен летальный исход в таких обстоятельствах, однако он не решился, догадавшись, что лекарю ответ неизвестен, да и сам Сетос не был уверен, что ему стоило знать правду.       Это все было искушением. Только молитвы и труд смогут исцелить его; если всем системам организма давать нагрузку, то они адаптируются и начнут справляться самостоятельно. От безделья они только атрофируются, и это быстрее приведет к ухудшению состояния. Лекарь не первый раз давал вредные советы; и если в других хворях он хотя бы разбирался, то вот последствия извлечений могущественных источников энергии из живых организмах ему точно были неведомы, а, значит, стоило действовать так, как подсказывало чутье.       Сетос все свои болезни старался проводить на ногах, часто отказываясь от лекарств, чтобы закалить организм и воспитать собственный дух. Так его воспитывал Бамут, утверждавший, что в человеке есть все, чтобы бороться с любыми недугами, а лекарства нужны совсем слабым и немощным, у которых все плохо. Был Осколок Ба внутри или нет, Сетос оставался сильным, натренированным и здоровым человеком, в которого вложили много ресурсов. Пусть он и не оправдал надежды, он не мог пасть настолько низко, чтобы начать сутками напролет лежать в постели и трястись, опасаясь за собственную жизнь, не говоря уже о том, чтобы позволить кому-то за собой ухаживать.       Выдохнув и сдержанно поблагодарив Менеса за беспокойство, Сетос снова принялся за поиски. Найдя комплект сменной одежды, соответствующий традициям погребальных ритуалов Храма Молчания, он захватил полотенце, а после, набросив его на свои бедра, направился в хаммам, чтобы наконец-то вымыться. Тело за столько дней ощущалось таким грязным, что ему от самого себя было отвратительно; чистая, шуршавшая хлопковая ткань ощущалась в руках приятно, Сетосу не терпелось в нее облачиться после водных процедур.       Бани находились в левом крыле Храма Молчания и были раздельными для женщин и мужчин. Статус обитателей не имел никакого значения, послушники могли мыться и пользоваться средствами так же, как и верховный жрец, разве что для того было выделено время утром и вечером, чтобы он мог отдельно от всех совершить омовение. Чистое тело делало их мысли чище, а, значит, ближе к Германубису. Грязным появляться ни в одном из священных помещений было нельзя, за этим могло последовать если не физическое наказание, то общественное порицание.       Сетос миновал нескольких послушников, и все они смотрели на него, как на прокаженного. Они быстро отворачивались, отводили взгляды, обходили его стороной, даже не желая приближаться. Юноша, сидевший на каменном бортике ванной и поливавший себя водой с помощью ковшика, при виде него собрал все свои вещи и вышел. Сетос только проводил его взглядом, а после прошел вглубь хаммама. В одиночестве было проще и лучше, поэтому он почти даже не почувствовал обиды, когда остался в большом прохладном помещении совсем один.       Набрав чистой свежей прохладной воды в ванную, он сел на край и, зачерпнув ее в ладони, умыл лицо, зажмурившись и выдохнув воздух через нос. Следом он начал тереть шею, размазывая по ней пряное мыло, образовывающее ароматную пенку и очищающее грязь. Волосы мокли все сильнее каждый раз, когда он поливал себя, наслаждаясь каждым мгновением соприкосновения воды с разгоряченной кожей. Это бодрило, приводило мысли в порядок, он начинал себя чувствовать гораздо лучше. Не зря мудрецы отмечали связь между телесным и душевным, пока одно было испачкано, другое не могло быть чистым.       Сетос внимательно наблюдал за собственными действиями, особо ни о чем не думая. Капли стекали по его едва выраженному прессу, падали на пол, разбиваясь. Вода очерчивала все неровности на его теле: россыпь родинок на груди и животе, несколько шрамов, шероховатости кожи, покрывшейся мурашками. Вода впитывалась в густые волосы, которые прилипали к спине и плечам, пушились и вились еще сильнее из-за влаги.       Проведя ладонью по голени, коснувшись щеки, подмышек и промежности, он обнаружил привычную после депиляции идеальную гладкость, а поэтому не было никакой необходимости прибегать к воску. Бронзовая влажная кожа блестела в свете факелов; ногти на ногах были коротко подстрижены, а на руках немного отрасли, а поэтому он маленькой деревяной палочкой вычистил грязь под ними, подумав, что нужно будет их накрасить.       После этого Сетос приступил к самому важному – своим волосам, которые он отращивал несколько лет, изредка подравнивая кончики, и за которыми ухаживал с особой тщательностью. Когда у него из-за силы Осколка Ба появился первый седой волос, он ужасно расстроился, а потом понял, что они теряли только свой цвет, но не свойства, оставаясь такими же качественными и сильными, как остальные, а поэтому успокоился и даже решил, что эта особенность ему к лицу.       Он взял гребень, стал осторожно расчесывать их, начав с самых кончиков и придерживая чуть выше, чтобы не вырвать. Зубчики делили на пряди, убирая лишнюю пушистость, снимая напряжение. Это было действительно медитативное занятие, во время которого Сетос всегда расслаблялся полностью.       Вместе с Осколком Ба он должен был лишиться и волос. Дедушка обещал, что лично побреет его налысо, прежде чем навсегда изгнать из Храма Молчания. Об этом Сетос старался лишний раз не думать, да и он уже успел несколько раз себя утешить, что они отрастут, пусть это и займет много времени. Взгляд упал на острую, блеснувшую в этот момент бритву, и он замер, на миг задумавшись о необходимости исполнить его волю, однако отвернулся. Сетос и без этого собирался уйти, так и не было смысла в лишних телодвижениях; если в пустыне будет слишком трудно за ними ухаживать, то обрежет потом, а пока ему хочется их сохранить.       У корней пряди поддавались гораздо лучше, из-за чего совсем не приходилось придерживать их. Все проходило гладко ровно до момента, как он обнаружил на гребне целый локон, с легкостью и без боли вырвавшихся из корней прямо рядом с пробором. Сначала он даже не поверил своим глазам, поморгал, но эта прядь никуда не исчезла, так и осталась зажатой между двумя зубчиками; у него задрожали руки, и он не без беспокойства задумался о том, что это все последствия отсутствия Осколка Ба. Проведя по ним еще раз, но на сей раз рукой, он с легкостью вырвал еще несколько волос, не приложив никаких усилий.       После короткого минутного замешательства он продолжил расчесываться куда более осторожно. Затем он нанес питательное масло с экстрактом цветов красноплодника, способствующих смягчению и естественному блеску волос. Приятный аромат отвлек от тревожных мыслей, и он сделал глубокий вдох, получая удовольствие от запаха и продолжая при этом нежно массировать кончиками пальцев кожу головы.       Немного подождав, Сетос снова начал сверху поливать себя прохладной водой, чтобы промыть локоны. Он выжимал их и слегка потрясывал, при этом чувствуя собственной кожей их шелковую текстуру. Целыми прядями они больше не вырывались из корней, поэтому он перестал беспокоиться; все-таки у него была пышная и густая шевелюра, потеря такого количества волос не могла отразиться на ее общем виде.       Сетос вытер тело досуха, оделся, почистил зубы, взял кайал, привычными движениями кисти подвел нижнее веко малахитом и нарисовал стрелки черным галенитом. После водных процедур он почувствовал себя гораздо лучше физически, однако морально стало даже тяжелее. Мысль о похоронах дедушки продолжала давить на него тяжким грузом; он до сих пор не определился, как относиться к этой новости. Он знал наверняка только то, что не было в его сердце горечи потери, которая должна была присутствовать у скорбящего внука, и это вызывало у него еще больше презрения к самому себе.       Покинув помещение, он решил подняться по узкой лестнице, чтобы лишний раз ни с кем не встречаться по пути в церемониальный зал. Мало кто вообще поднимался наверх; обитателей Храма Молчания было слишком мало по сравнению с временами его рассвета, все комнаты и помещения второго этажа, где раньше кипела жизнь, были заброшены. Сам же он любил проводить время на балконе, откуда открывался вид на библиотеку. Он свешивал ноги с края, просовывая их между столбиков балюстрады, и часами наблюдал за работающими людьми, пока дедушка занимался чем-нибудь важным.       Когда Сетос был совсем маленьким, он несколько раз прятался в глубине второго этажа Храма Молчания от наказаний. В прятках ему равных не было, он мог часами находиться в своем укрытии, и никому не удавалось его обнаружить, пока он не выходил сам. После такого ему доставалось слишком сильно, из-за чего он быстро перестал это делать.       Расположение всех проходов он помнил хорошо, все-таки он много изучал планы, чертежи, схемы Храма Молчания, выучивал наизусть названия секций библиотек, расположение каждой книги и много другой информации, которую должен был знать верховный жрец Германубиса. В случае нападения именно человек, работающий в этой должности, обязан был вынести все самые опасные свитки и пергаменты, бросив силы всех последователей на защиту остальных знаний, даже если им всем до одного будет суждено погибнуть.       Выйдя к балкону, Сетос задумчиво подошел к ограждению, положил ладонь на поручень, бросил взгляд вниз. Обычно люди занимались своими делами и даже не смотрели наверх, у каждого из них была своя работа, которую они выполняли ответственно, чтобы не подвести своих братьев и сестер, а также сосуд Германубиса и народы всего Тейвата, однако сейчас библиотека была пуста, все были на похоронах.       В памяти вспыхнули слова дедушки, сказанные давно. Тогда Сетосу было лет восемь, и он, как обычно, сидел на балконе, беззаботно болтая ногами. Услышав чужие шаги за своей спиной, он подскочил, как ошпаренный, словно все это время делал что-то незаконное и был обнаружен за каким-нибудь нехорошим занятием. Бамут, впрочем, был в хорошем расположении духа; он подошел к внуку, положил руки на его худые плечи, развернул его к залу, подвел ближе к балюстраде, предложил взглянуть. «Видишь всех этих людей? – спросил он, прижавшись к мальчику со спины. – Ты рожден, чтобы вести их за собой. Ты тот, кто вернет Храму Молчания былое величие, приведет всех последователей Германубиса к процветанию и прозрению. Как только ты вернешь Осколок Ба себе, упадок закончится, и все эти люди заживут счастливо. Им больше не придется так тяжело работать, чтобы защищать мир, ведь с ними будут мудрость и сила Германубиса, жреца всех жрецов».       Маленькому Сетосу это понравилось, по коже пробежали мурашки, и он с вдохновением и любовью осмотрел людей, продолжавших заниматься своими делами. Однако одна мысль отравила мгновение, и он стыдливо отвел взгляд, а после вовсе задрал голову и заискивающе заглянул в глаза дедушки. Сосуд одного из Осколков Ба часто разочаровывал наставника, не справлялся с возложенной на него ответственностью, портил все, к чему прикасался, и доказывал свою бесполезность. «Дедушка… а что будет… если я не справлюсь?» – спросил он робко, поджав губы. В больших салатовых глазах читался страх.       «Ох… Если ты не вернешь Осколок Ба, Храм Молчания будет обречен и дальше влачить жалкое существование, а ты окажешься главным виновником этого. Тебя все возненавидят, тебя изгонят, а дальше, оказавшись в пустыне один, ты, вероятно, попадешься разбойникам, и они в лучшем случае убьют тебя. А в худшем – продадут в рабство», – морщинистые руки сжались на плечах Сетоса до боли, из-за чего он взвизгнул и попытался вырваться, но тщетно. Слова оседали в маленьком мозге, пока он боролся с собственным дедушкой. «Если ты не сумеешь вернуть Осколок Ба, ты будешь достоин только такой судьбы», – добавил Бамут, а после отпустил ребенка, из-за чего тот упал на пол к чужим ногам и ударился бедром. К тому моменту с его глаз уже скатывались слезы.       Сетос отпрянул от края, стало так неприятно и мерзко от воспоминаний, причем злость вызвало у него не только собственное бессилие. Слова, сказанные дедушкой, показались жестокими и несправедливыми, даже если по итогу они были истинными. Неужели он, будучи ребенком, не заслуживал чего-то, помимо угроз и ненависти?.. Ему так хотелось любви и ласки, но их всегда приходилось заслуживать.       Теперь во всем этом Сетос не нуждался. Он всех разочаровал и превратился в глазах людей, которых мечтал защищать, во врага. Это был закономерный исход для такого, как он, и с этим он не спорил. Однако ему не переставало казаться, что тот восьмилетний мальчишка заслуживал обращения немного лучше.       Сбежав по лестнице в церемониальный зал, Сетос внезапно замер, оцепенел прямо посреди помещения, увидев гроб с забальзамированным телом Бамута внутри. Что-то не давало сделать ни шага, он чувствовал, что все внутри сопротивлялось принятому решению. С самого начала ему не хотелось идти на похороны, а теперь он попросту не мог заставить себя приблизиться к гробу, чтобы встать на колени и поклониться усопшему. Даже присутствие генерала махаматры, которого Сетос заметил краем глаза, не побудило его сдвинуться с места.       Осознание факта, что он не любил дедушку, настигло так внезапно, что он привлек к себе внимание всех жрецов, послушников, сосуда Германубиса; множество взглядов были направлены на него, а он продолжал стоять и хлопать глазами, пока не тряхнул головой и не сбросил с себя оцепенение. Стало ужасно стыдно и больно, – особенно в области груди – он сразу же пробежал до гроба и рухнул рядом с ним на колени, согнувшись чуть ли не до земли. Из раза в раз ударяясь лбом о глиняную стенку, он, словно молитву, отчаянно повторял: «Прости, прости, прости». В горле встал ком, а по щекам начали скатываться слезы. Он не скорбел, не ощущал боли утраты, не горевал; он чувствовал вину перед покойником. За то, что не любил его. За то, что разочаровал его перед смертью. За то, что разочаровывал его всю свою жизнь.       Сетосу казалось, что он впал в анабиоз, и на сей раз причина была вовсе не в отсутствии Осколка Ба. Он всегда был не таким, как нужно, и даже могущественный сгусток энергии, часть мудрости и силы Германубиса, не помогали ему. Стараясь изо всех сил, он никогда не добивался совершенно никаких успехов, словно на нем было проклятье. Говорил не то, вел себя не так, увлекался не тем, чувствовал не то и вдобавок ко всему физически был слишком скудно сложен – одно сплошное огорчение.       Громко всхлипнув, он утер слезы рукой, а после приподнял голову. В этот момент рядом с ним на одно колено опустился Сайно, протянув чашу с чистой холодной водой и взволнованно заглянув в его лицо. На нем не было головного убора, платиновые волосы красиво лежали на плечах, а челка закрывала высокий лоб. Он выглядел сосредоточенным, строгим и слегка встревоженным; под внимательным взглядом красных глаз Сетос почувствовал себя неловко, попытался спрятать лицо, отвернув его к собственному плечу, но воду принял, сделал несколько быстрых, жадных глотков, чтобы поскорее успокоиться.       – То, что ты чувствуешь, нормально, – сказал Сайно, положив ладонь на чужую спину.       Сетос снова опустил голову, до побеления кончиков пальцев сжав чашу в своей ладони. Если бы сосуд Германубиса знал, что он на самом деле чувствовал, то никогда бы ничего подобного не сказал. Со стороны это могло быть похоже на горе, но на деле он в очередной раз винил самого себя и плакал из-за того, насколько он жалкий. Это уж точно нельзя было назвать «нормальным».       – Спасибо вам, – произнес Сетос едва слышно. Он был так воспитан, не мог не поблагодарить за проявленную доброту.       – Если тебе что-нибудь еще будет нужно, не стесняйся обращаться ко мне, – добавил Сайно, а после поднялся и ушел. Сетос даже не решился посмотреть ему вслед.